Офицерство после катастрофы русской армии

С декабря 1917 г. в условиях ликвидации общероссийской власти и единого фронта русское офицерство оказалось разделенным не только политически, но и территориально. Разные его части оказались в весьма неодинаковых условиях. Большая часть офицерства к началу декабря находилась еще на фронтах, чуть меньшая по численности — внутри России и, наконец, небольшая его часть (менее 10 %) — за границей. Условия существования офицеров существенно разнились не только в зависимости от этих обстоятельств, но внутри каждой категории — по фронтам и местностям России.

Северный и Западный фронты находились всецело под властью большевиков, и положение офицерства здесь было наихудшим. При выборах на командных должностях оказывались главным образом демагоги из младших офицеров, сумевшие снискать доверие темной массы, вплоть до того, что полугра-мотные фельдшера и санитары выбирались полковыми и главными врачами. Неизбранные на командные должности офицеры принуждались к несению солдатских обязанностей, а пытавшиеся скрыться, арестовывались и подвергались расправе.

Фронта как такового уже не существовало, по донесению начальнике штаба Ставки, «При таких условиях фронт следует считать только обозначенным. Громадное большинство опытных боевых начальников или удалено при выборах, или ушло при увольнении солдат их возраста. Благодаря невыносимым условиям службы штабы и хозяйственные учреждения пришли в упадок. Укрепленные позиции разрушаются, занесены снегом. Оперативная способность армии сведена к нулю… Позиция потеряла всякое боевое значение, ее не существует. Никакие уговоры и увещевания уже не действуют. Оборонять некем и нечем. Оставшиеся части пришли в такое состояние, что боевого значения уже иметь не могут и постепенно расползаются в тыл в разных направлениях». Крыленко пришлось 12 декабря срочно издать приказ о нераспространении «демократизации» на штабы и управления, но это уже помочь не могло. Войска не были способны не только на сопротивление, но даже на организованный отход без давления противника. После заключения Брестского мира армия прекратила свое существование не только де-факто, но и де-юре. 16 марта была расформирована и Ставка. Юго-Западный и Румынский фронты 3 декабря обра-зовавшейся в Киеве Центральной Радой были объявлены украинскими, и с середины декабря вовсе перестали сно-ситься со Ставкой.

Положение на Юго-Западном фронте было крайне сложным и запутанным. Некоторые части были «украинизированы», некоторые находились под контролем большевиков, в некоторых еще сохранял некоторое влияние старый командный состав. Здесь тоже проходили выборы, но во многих частях большинство выбранных были офицерами, причем многие занимали эти должности и ранее. Однако и в таких частях (например, в 5-м Сибирском корпусе, где все старшие командные должности, большинство батальонов, рот и команд находились в руках офицеров, и только в половине батарей командовали унтер-офицеры) положение их было неустойчивым (как доносил командир корпуса, «предугадать, что будет завтра или через два дня никто не имеет смелости»). Войска Центральной Рады нападали на большевистские части, в которых пол-ным ходом шло разложение. У Винницы и Бердичева — в районе штаба фронта постоянно шли бои и стычки. Там формировались сборные офицерские отряды — не столько с целью удержания фронта (что было теперь совершенно невозможно), сколько с целью самозащиты в образовавшемся хаосе. Немецкое наступление окончательно положило конец фронту. Часть офицеров ушла на Дон, большинство возвращались в Россию к своим семьям.

Румынский фронт оказался примерно в таком же положении с той лишь разницей, что наличие румынских частей несколько сдерживало страсти. Большинство офицеров стремилось выбраться в Россию или на Дон, те, кто связал свою судьбу с украинскими или польскими формированиями, боролись в их составе против большевиков, которые, захватив власть в соединениях фронта, теряли ее вместе с перестававшими существовать самими соединениями. Положение Кавказского фронта отличалось тем, что здесь пестрота образовывавшихся правительств была наибольшей, и власть над Кавказской армией у большевиков оспаривали грузинские, армянские и азербайджанские националисты. В рядах армии находились офицеры всех этих национальностей, и размежевание шло по нескольким линиям.

После окончательного развала и ликвидации армии вопрос о том, оставаться ли на фронте, естественно, не стоял, и офицерам не оставалось ничего другого, как пробираться к местам своего довоенного жительства. Однако сделать это было непросто, и большинство вполне отдавало себе отчет как в опасности самого пути домой, так и в том, что их там ожидает. И все-таки большинство офицеров стремилось прежде всего пробраться к своим семьям, чтобы хоть как-то обеспечить их существование. Семьи же кадровых офицеров проживали в это время в абсолютном большинстве там, где располагались до войны их воинские части. Подавляющее большинство их стояло в губернских городах центральной России, находившихся под властью большевиков. (Это обстоятельство, кстати, послужило главной причиной, по которой большевики смогли впоследствии мобилизовать столь значительное число офицеров.) Практически все штабы и управления, равно как и разного рода военные организации, также располагались в столицах и крупнейших городах. Поэтому естественно, что именно в них (и прежде всего в центах военных округов — Петрограде, Москве, Киеве, Казани, Тифлисе, Одессе, Омске, Иркутске, Хабаровске, Ташкенте) скопилось наибольшее количество офицеров. Хотя цифры по конкретным городам называются разные, но они не сильно расходятся. В Москве насчитывалось до 50 тыс. офицеров; на конец октября называется также цифра около 55 тыс. и много незарегистрированных — или 56 тыс. , в Киеве — 40 тыс., в Херсоне и Ростове — по 15, в Симферополе, Екатеринодаре, Минске — по 10 тыс. и т. д. По другим данным, в Киеве было 19,5 тыс. офицеров, в Пскове 10, в Ростове 9,5 тыс. По третьим — в Киеве 35–40 тыс., в Херсоне — 12, Харькове — 10, Симферополе — 9, Минске — 8, Ростове около 16 тыс. В это время лишь относительно немногие (главным образом те, чьи семьи уже были вырезаны, или не имевшие их вовсе) сразу же стремились пробраться на Дон в добровольческие формирования.

С весны 1918 г., после заключения большевиками мира с Германией все местности России с точки зрения безопасности и условий существования на их территории офицеров можно условно разделить на три группы. В местностях, занятых германскими войсками или находящихся под контролем не признавших большевиков местных правительств (Финляндия, Прибалтика, Белоруссия, Украина, Закавказье), офицеры некоторое время находились в относительной безопасности. Интернированные в ходе германского наступления вскоре были освобождены и до последовавших позже событий могли оставаться на этих территориях или даже выезжать за границу. Там, где большевикам оказывалось сопротивление или их власть была непрочной (Новороссия, Крым, Дон, Кубань, Северный Кавказ, Сибирь, Средняя Азия), офицеры, с одной стороны, имели возможность организоваться и принять участие в борьбе, но с другой — именно здесь в первой половине 1918 г. офицерам было находиться наиболее опасно. В местностях, с самого начала твердо находящихся под контролем большевиков (Центральная Россия, Поволжье, Урал) организованный террор развернулся в основном позже — с лета-осени 1918 г.

В наибольшей безопасности находились те, кто еще оставался за границей, где находилось на службе несколько тысяч офицеров. Прежде всего это офицеры Особых бригад на Французском и Салоникском фронтах. Несколько десятков офицеров состояло при русских посольствах и миссиях в столицах союзных держав (главным образом в Париже и Лондоне), а также находилось в командировках в этих странах, связанных с приемом вооружений и техники. Наконец, существовал русский экспедиционный корпус кн. Баратова, действовавший отдельно от частей Кавказского фронта в Персии. Русскими офицерами была также укомплектована Персидская казачья дивизия шахской армии. Они во главе с полковником Старосельским продолжали служить в ней в течение всей гражданской войны, причем в 1921 г. им пришлось участвовать в отражении попыток большевиков вторгнуться в Иран (в этих боях погибло 4 офицера). Затем все они были заменены англичанами и отправлены в Европу.

После заключения Брестского мира офицерам, находящимся в плену, была предоставлена возможность вернуться, однако практически возвращение стало возможно и началось в массовом порядке лишь с осени 1918 г., причем, конечно, далеко не все спешили воспользоваться этой возможностью. К этому времени о положении офицеров в России было уже хорошо известно от беженцев из России и особенно спасшихся от террора офицеров. Когда появились достоверные сведения о существовании и борьбе белых армий, многие стали возвращаться с целью вступить в их ряды. Представление о количестве пленных офицеров дает табл. 5. Позже, в 1918–1919 гг., вернулось 4014 офицеров (в т. ч. 1068 кадровых), 347 военных чиновников и 617 человек медперсонала (в т. ч. и нижних чинов). Офицеры русских частей во Франции после Брестского мира почти поголовно подали рапорта о вступлении в «Русский Легион Чести», продолжавший борьбу на французском фронте, либо об отправке их в белые армии. В частности, в августе 1918 г. до 30 из этих офицеров выехали во Владивосток. Значительное число русских офицеров: как бывших пленных, так и других (до 2000 чел.) в 1919 г. обучалось в английской офицерской школе в Нью Маркете, после чего отбывали в белые армии (последний выпуск прибыл в Крым в начале 1920 г.).

Но многие так и остались за границей. Как отмечал в начале 1919 г. ген. Марушевский: «По-видимому, масса уже не подчинялась единой воле и с недоверием относилась к каждому патриотическому выступлению. До Сибири было «слишком далеко», Деникин был недостаточно «монархистом», Чайковский-де «убийца Александра II», Юденич — пожалуй, уже чересчур близко, одним словом, причин не ехать было сколько угодно. Я никогда не позволю себе делать упрек тем доблестным офицерском (слава Богу, их подавляющее большинство), которые хоть сколько-нибудь работали в одной из белых армий, но я горячо порицаю тех, которые с 1918 по 1920 год просидели за границей, «не найдя» для себя места ни на одной из окраин России».

В Финляндии, где первое время шла гражданская война, русское население, и особенно офицеры, лишенные защиты государства, находились в опасном положении. В Выборге в ходе резни 26–27 апреля 1918 г. было убито около 400 русских и расстреляно не менее 500 чел., по большей части офицеров. Петроградские газеты сообщали также о расстрелах офицеров 10 мая в Николайштадте (11 офицеров) и Таммерфорсе. Однако после разгрома местных коммунистов обстановка стабилизировалась, и Финляндия превратилась в один из центров эмиграции, куда устремился поток беженцев (в т. ч. и сотни офицеров) из Петрограда. В Прибалтике проживало довольно много офицеров остзейского происхождения, вернувшихся по домам, кроме того, там же, особенно в Латвии скопилось значительное число русских офицеров, не имевших прямой связи с этой местностью, но желавших предоставить свои силы для общей борьбы с большевизмом. Прямой угрозы их жизни не было, весь 1918 г. они вынуждены были, правда, оставаться в бездействии, но с осени 1918 — начала 1919 гг. могли выбирать между русскими добровольческими формированиями в Пскове, Балтийским ландесвером, формированиями св. кн. Ливена и Бермонта-Авалова или Латвийской армией. Некоторое число офицеров было, правда, истреблено большевиками при занятии ими части Латвии и особенно Риги в начале 1919 г., когда на улицах разыгрывались такие, например, сцены: «На углу я столкнулась с душераздирающей процессией: два совсем молодых русских офицера в полушубках, один без фуражки, с разрубленной щекой, из которой ручьем текла кровь, с ними еще два немецких солдата шли под конвоем вооруженных латышей; они шли молча с опущенными головами, очень бледные, но спокойно. Не успели они еще пройти и пятидесяти шагов, как их всех четверых выстроили, раздались выстрелы — и тела их тяжело опустились в снег». А также в мае, во время ликвидации рижских тюрем при отступлении красных войск.

В Закавказье картина разложения частей Кавказского фронта дополнялась первое время политической неразберихой и непрестанной резней между местными национальностями. Эшелоны, идущие в Россию, подвергались нападению толпы и до области Войска Донского находящиеся в них офицеры обычно истреблялись. Но в целом у офицеров Кавказского фронта было несколько больше шансов уцелеть ввиду более слабого большевистского влияния и близости казачьих областей со своей, не признавшей большевиков и пока еще державшейся властью. Кроме того, и закавказские правительства, несмотря на неприязнь к русской армии, старались не допускать на своей территории большевистских погромов и расправ, логично полагая, что они могут перекинуться и на местные власти. В отношении офицерства грузинское правительство ограничивалось снятием формы и запрещением иметь оружие. На черноморском побережье Кавказа — от Батума до Поти имелось множество дач, где проживали семьи русских офицеров и чиновников. В конце 1917 — начале 1918 гг. там скопилось, пробравшись к родственникам, немало офицеров. В условиях отсутствия твердой власти некоторые из них стали жертвами местных банд. В начале апреля 1918 г. этот район был занят турецкими войсками, и русские офицеры были взяты на учет как военнопленные. В мае несколько сот их было арестовано и содержалось некоторое время в заключении. Крупнейшим центром сосредоточения офицерства был Тифлис, где в июле 1918 г. находилось до 10 тыс. офицеров. В дальнейшем русские офицеры (как и чиновники и прочие служащие), которых было в общей сложности не менее 15 тыс. подвергались в Грузии всевозможным притеснениям, но в основном морального порядка. Позже большинство из них вступило в Добровольческую армию, часть эмигрировала, а некоторые оставались до занятия Грузии большевиками, после чего либо также уехали за границу, либо были расстреляны.

В Армении и Азербайджане офицеров было сравнительно немного. В Баку в начале июля прибыл из Персии отряд войскового старшины Л. Ф. Бичерахова в 1,5 тыс. чел. , который сражался с турецкими войсками, защищая Петровск и Дербент. Бичерахов встал во главе Прикаспийского правительства и был произведен адм. Колчаком в генералы с назначением командующим войсками на Кавказе и Каспии. В ноябре 1918 г. его части были распущены и влились в Добровольческую армию. На Мугани русские офицеры во главе с поручиками Хошевым и Добрыниным, примирив русских колонистов с местным населением, свергли большевистскую власть, и организовали оборону Муганского края от грабительских набегов персидских племен и вели борьбу с наступавшими турками. После окончания военных действий и эвакуации турецких войск в Армении, находившейся в самых дружеских отношениях с руководителями Белого движения, их положение было особенно благоприятным. В Азербайджане отношение к русским офицерам было в целом весьма недоброжелательным. В Баку существовал немногочисленный Союз офицеров, находившийся в тесном контакте с защищавшим интересы русского населения Русским Национальным Советом. С прибытием осенью 1918 г. в Баку представителя Добровольческой армии ген. Эрдели часть офицерства присоединилась к ней. За исключением отдельных лиц, заискивавших перед местными властями, офицерам в Азербайджане приходилось нелегко, многие из них сидели в тюрьмах в Баку и Гяндже по обвинению в шпионаже в пользу Добровольческой армии, но до появления большевиков для жизни офицеров, прямой опасности, по крайней мере, не было.

Зимой 1917–1918 г. и весной, когда миллионные солдатские массы хлынули с фронта в тыл, по всем дорогам, особенно вдоль железнодорожных путей, пошла невиданная еще волна бесчинств и насилий. Офицеры, даже давно снявшие погоны, становились, естественно, первыми жертвами расправ, стоило только случайному проходимцу заподозрить их принадлежность к офицерскому корпусу. Множеству офицеров, пробиравшихся к своим семьям, так и не суждено было до них добраться. Опасность угрожала им всюду и со всех сторон — от солдат, которым могла показаться подозрительной чья-то слишком «интеллигентная» внешность, от пьяной толпы на станциях, от местных большевистских комендантов, исполкомов, чрезвычайных комиссий и т. д., наконец, от любого, пожелавшего доказать преданность новой власти доносом на «гидру контрреволюции». Сами офицеры и их семьи практически безнаказанно могли подвергаться нападениям уголовных элементов, всегда имеющих возможность сослаться на то, что расправляются с врагами революции (в провинции грань между уголовными элементами и функционерами новой власти была, как правило, очень зыбкой, а часто ее вообще не было, так как последние состояли в значительной мере из первых). В результате этого «неофициального» террора конца 1917 — первой половины 1918 гг. погибло множество офицеров, точное число которых затруднительно назвать ввиду отсутствия какого-либо учета. Невозможно точно сосчитать, сколько офицеров пало от рук озверелой толпы и было убиты по инициативе рядовых адептов большевистской власти: такие расправы происходили тогда ежедневно на сотнях станциях и в десятках городов.

Впечатления очевидцев на всех железных дорогах ноября-декабря 1917 г. приблизительно одинаковы. «Какое путешествие! Всюду расстрелы, всюду трупы офицеров и простых обывателей, даже женщин, детей. На вокзалах буйствовали революционные комитеты, члены их были пьяны и стреляли в вагоны на страх буржуям. Чуть остановка, пьяная озверелая толпа бросалась на поезд, ища офицеров (Пенза-Оренбург)… По всему пути валялись трупы офицеров (на пути к Воронежу)… Я порядком испугалась, в особенности, когда увидела в окно, прямо перед домом на снегу, трупы офицеров, — я с ужасом рассмотрела их, явно зарубленных шашками (Миллерово)… Поезд тронулся. На этом страшном обратном пути, — какой леденящий сердце ужас! — на наших глазах, на перронах, расстреляли восемь офицеров. Обыски происходили непрерывно… Мы видели затем, как вели пятнадцать офицеров, вместе с генералом и его женою, куда-то по железнодорожному полотну. Не прошло и четверти часа, как послышались ружейные залпы. Все перекрестились (Чертково)… В момент отхода поезда к нему быстро направилось двое молодых в военной форме. Момент — и два друга лежали на платформе, заколотые штыками. «Убили офицеров!», пронеслось по вагонам (Воронеж). То же на ст. Волноваха и других. Десятки арестованных… Его вывели из вагона в помещение вокзала, разули и, оставив лишь в кальсонах, отвели в комнату, где находилось уже около 20 человек в таком же виде. Оказались почти все офицеры. Они узнали свою судьбу… расстрел, как это было в минувший день с пятьюдесятью арестованными (Кантемировка)». В начале января на ст. Иловайской из эшелона 3-го гусарского Елисаветградского полка были выхвачены офицеры (5 чел.) во главе с командиром и отвезены на ст. Успенскую, где в ночь на 18 января расстреляны. Ударник, шедший на Дон с эшелоном своего полка, вспоминал: «И еще большое столкновение было в Харцызске, где была красными создана застава и вылавливание офицеров. Заранее мы были осведомлены и поэтому к станции подошли под прекрытием пулеметного огня, от которого красные банды стали разбегаться. Тут нам какой-то железнодорожник сказал, что всю ночь водили обнаруженных офицеров на расстрел, указав, где трупы; и теперь повели 50–60 человек, которых нам удалось спасти. Убитых там было 132 человека. Тут произошла мясорубка. Убитых мы заставили похоронить, а спасенные, все бывшие офицеры, присоединились к нам».

Не менее опасно было пробираться и пешим порядком. Вот насколько сцен. Оставшиеся после развала 12 офицеров и несколько старых солдат Ингерманландского гусарского полка решили пробираться на Украину. На одном из ночлегов в д. Роги Киевской губ. они подверглись нападению банды дезертиров: один из офицеров был убит, пятеро тяжело ранены и лишь чудом спаслись. В районе Александрово банда красногвардейцев захватила нескольких офицеров Ширванского гренадерского полка, избила, глумилась над ними, двоих убила, выколов глаза.

Особенно острый характер приняли события в приморских городах Кавказа и Крыма, и прежде всего в Севастополе, переполненном большевистски настроенными матросами. В начале декабря вернулся из-под Белгорода отряд, направленный против идущих из Ставки на Дон ударных батальонов. Состоялись похороны убитых, после чего толпы матросов и всякого сброда бросились в город на поиски офицеров, которых хватали и отводили в тюрьму. Когда же начальник ее отказался принимать арестованных из-за отсутствия места, толпа вывела и тех, которые уже находились в тюрьме, отвела на Малахов курган и расстреляла. Так погибли 32 офицера и священник. Это случилось с 16 на 17 декабря. Эпизод этот нашел, кстати, отражение в стихотворении Ахматовой:

Для того ль тебя носила

Я когда-то на руках,

Для того ль сияла сила

В голубых твоих глазах!

Вырос стройный и высокий,

Песни пел, мадеру пил,

К Анатолии далекой

Миноносец свой водил.

На Малаховом кургане

Офицера расстреляли

Без недели двадцать лет

Он глядел на Божий свет.

В эту ночь охота на офицеров шла по всему городу, особенно на Чесменской и Соборной улицах (где было много офицерских квартир) и на вокзале. Типичный ее эпизод: «Вдруг, среди беспрерывных выстрелов и ругани раздался дикий крик, и человек в черном громадным прыжком очутился в коридоре и упал около нас. За ним неслось несколько матросов — миг и штыки воткнулись в спину лежащего, послышался хруст, какое-то звериное рычание матросов… Стало страшно…». Тогда, во время первой севастопольской резни, истреблялись, впрочем, преимущественно морские офицеры — из 128 погибших в городе офицеров сухопутных было только 8.

В целях самозащиты офицеры вынуждены были объединиться и примкнуть к выделенным из армии частям образовавшегося в Симферополе крымско-татарского правительства. Начальником штаба «Крымских войск» был подполковник Макуха, при котором состояли полковник Достовалов и капитан Стратонов. Там собралось до 2 тыс. офицеров. Но реально огромный штаб располагал только четырьмя офицерскими ротами около 100 ч в каждой. На базе вернувшегося с фронта Крымского конного полка (около 50 офицеров) была сформирована бригада (полковник Бако) из 1-го и 2-го Конно-татарских полков (полковник Петропольский и подполковник Биарсланов), эскадроны которых поддерживали порядок в городах полуострова; в Евпатории в офицерской дружине было 150 человек. Тем временем большевики сосредоточили более 7 тыс. человек и под командованием офицеров Толстова и Лященко двинули их на Симферополь, который пал с 13 на 14 января 1918 г. В ходе боев было убито до 170 офицеров (погибли почти все чины крымского штаба во главе с подполковником Макухой). После этого большевики сделались хозяевами всего полуострова и начались расстрелы. Всего было расстреляно по минимальным данным свыше 1000 ч, главным образом офицеров (офицеров Крымского конного полка погибло тогда 13 чел. ), прежде всего в Симферополе, где число расстрелянных офицеров называют от 100 до 700.

На южном побережье только мирных жителей убито более 200, в Феодосии в феврале погибло более 60 офицеров, несколько отставных офицеров было убито в Алуште. В Севастополе в ночь с 23 на 24 февраля произошла вторая резня офицеров, но «на этот раз она была отлично организована, убивали по плану, и уже не только морских, но вообще всех офицеров, всего около 800 чел. Трупы собирали специально назначенные грузовые автомобили. Убитые лежали грудами. Их свозили на Графскую пристань, где грузили на баржи и вывозили в море.» В апреле, когда немцы занимали Крым, некоторые уцелевшие офицеры, которым было невыносимо сдавать корабли немцам, поверив матросам, вышли вместе с ними на кораблях из Севастополя в Новороссийск, но в пути были выброшены в море.

В Евпатории 15–18 января было арестовано свыше 800 ч. Казни производились на транспорте «Трувор» и гидрокрейсере «Румыния». На «Румынии» казнили так: «Лиц, приговоренных к расстрелу, выводили на верхнюю палубу и там, после издевательств, пристреливали, а затем бросали за борт в воду. Бросали массами и живых, но в этом случае жертве отводили назад руки и связывали их веревками у локтей и кистей. Помимо этого, связывали ноги в нескольких местах, а иногда оттягивали голову за шею веревками назад и привязывали к уже перевязанным рукам и ногам. К ногам привязывали колосники.» На «Труворе» «вызванного из трюма проводили на так называемое «лобное место». Тут снимали с жертвы верхнее платье, связывали руки и ноги, а затем отрезали уши, нос, губы, половой член, а иногда и руки, и в таком виде бросали в воду. Казни продолжались всю ночь, и на каждую казнь уходило 15–20 минут.» За 15–17 января на обоих судах погибло около 300 чел. . Вот описание очевидца о расправе над одной из партий: «Все арестованные офицеры (всего 46) со связанными руками были выстроены на борту транспорта, один из матросов ногой сбрасывал их в море. Эта зверская расправа была видна с берега, где стояли родственники, дети, жены… Все это плакало, кричало, молило, но матросы только смеялись. Ужаснее всех погиб штабс-ротмистр Новацкий. Его, уже сильно раненого, привели в чувство, перевязали и тогда бросили в топку транспорта». Кроме того, 9 офицеров было расстреляно 24 января и еще 8 (с 30 другими лицами) 1 марта под городом.

В Ялте, после занятия ее 13 января большевиками, арестованных офицеров доставляли на стоявшие в порту миноносцы, с которых отправляли или прямо к расстрелу на мол, или же помещали на 1–2 дня в здание агенства Российского общества пароходства, откуда почти все арестованные в конце-концов выводились все-таки на тот же мол и там убивались матросами и красногвардейцами. Удалось чудом спастить лишь единицам (среди которых был и бар. Врангель, описавший потом в своих воспоминаниях эти события). В первые два-три дня в Ялте было убито до 100 офицеров, а всего в эти дни только на молу было расстреляно более 100 чел., трупы которых, с привязанным к ногам грузом, бросались тут же у мола в воду. Часть офицеров была убита непосредственно на улицах города. В воспоминаниях одного из офицеров приводится, в частности, такой эпизод: «В Ялте начались окаянные убийства офицеров. Матросская чернь ворвалась и в тот лазарет, где лежал брат. Толпа глумилась над ранеными, их пристреливали на койках. Николай и четверо офицеров его палаты, тяжело раненные, забаррикадировались и открыли ответный огонь из револьверов. Чернь изрешетила палату обстрелом. Все защитники были убиты».

В Одессе в начале декабря было около 11 тыс. офицеров. Попытка большевиков захватить власть кончилась тогда неудачно; в начале января в главе с ген. Леонтовичем стали формироваться добровольческие части для охраны города, для иногородних офицеров были устроены общежития и столовые, но собрать удалось немногих. В январе 1918 г. они приняли участие в боях с большевиками. Юнкера Одесского военного училища во главе с его начальником полковником Кисловым и 42 офицера-добровольца три дня оборонялись в здании училища; покинув его ночью, они группами пробрались на Дон в Добровольческую армию. Последовавшая в городе резня офицеров проходила под руководством Муравьева. На крейсере «Алмаз» помещался морской военный трибунал. Офицеров бросали в печи или ставили голыми на палубе в мороз и поливали водой, пока не превратятся в глыбы льда… Тогда их сбрасывали в море. Тогда в городе было убито свыше 400 офицеров.

В Новороссийске 18 февраля все офицеры 491-го полка (63 чел.), выданные своими солдатами озверелой толпе, были отведены на баржу, где раздеты, связаны, изувечены и, частью изрубленные, частью расстрелянные, брошены в залив. В Бердянске в конце февраля 1918 г. занявшим город матросским отрядом было арестовано 400–500 офицеров, лишь случайно избежавших вывоза в Севастополь и расстрела.

На Украине ситуация была крайне запутанной. Здесь находилось значительное число офицеров — как проживавших на этой территории и служивших до войны в Киевском военном округе, так и масса тех, кто застрял на Юго-Западном и Румынском фронтах или не смог добраться до центральной России. Киев, по свидетельству современников, был переполнен разряженными под запорожцев офицерами петлюровских «куреней», изъяснявшихся на русско-украинском языке, а также русскими офицерами, спасшимися из большевизированных частей. По приказу Рады правом жительства пользовались только проживавшие в городе до 1 января 1915 г. Все остальные обязаны были регистрироваться. В подтверждение выдавалась темно-красная карточка, так называемый «Красный билет», послуживший позже предлогом к притеснениям и расстрелам их носителей со стороны большевиков. В декабре 1917 г. Петлюра, чтобы держать в руках по крайней мере Киев, даже обратился за содействием к В. Шульгину для привлечения русских офицеров в украинские части, изъявляя намерение порвать с большевизмом Винниченки и австрофильством Грушевского и утверждая, что «имеет только двух врагов — немцев и большевиков и только одного друга — Россию». Но соглашение не состоялось, да и было поздно.

Большевики, в январе 1918 г. во главе с Муравьевым 26 января захватившие Киев и ликвидировавшие Раду, истребили там множество офицеров. «Раздетые жертвы расстреливались в затылок, прокалывались штыками, не говоря о других мучениях и издевательствах. Большинство расстрелов производилось на площади перед Дворцом, где помещался штаб Муравьева, и в находящимся за ней Мариинском парке. Многие тела убитых, не имея в Киеве ни родственников, ни близких — оставались лежать там по нескольку дней. Со слов свидетелей картина представлялась ужасной. Разбросанные по площади и по дорожкам парка раздетые тела, между которыми бродили голодные собаки; всюду кровь, пропитавшая, конечно, и снег, многие лежали с всунутым в рот «красным билетом», у некоторых пальцы были сложены для крестного знамения. Но расстрелы происходили и в других местах: на валах Киевской крепости, на откосах Царского Сада, в лесу под Дарницей и даже в театре. Тела находили не только там, в Анатомическом театре и покойницких больниц, но даже в подвалах многих домов. Расстреливали не только офицеров, но и «буржуев», и даже студентов.» По сведениям Украинского Красного Креста общее число жертв исчисляется в 5 тыс. чел., из коих большинство — до 3 тысяч, офицеров. Называются также цифры в 2 и около 5 тыс. погибших офицеров, один из офицеров гвардейской кавалерии (тогда погибли 14 ее офицеров) говорит даже о 6 тысячах. Во всяком случае это была одна из крупнейших, если не самая крупная за войну единовременная расправа над офицерами. Как вспоминает проф. Н. М. Могилянский: «Началась в самом прямом смысле отвратительная бойня, избиение вне всякого разбора, суда или следствия оставшегося в городе русского офицерства… Из гостиниц и частных квартир потащили несчастных офицеров буквально на убой в «штаб Духонина» — ироническое название Мариинского парка — излюбленное место казни, где погибли сотни офицеров Русской армии. Казнили где попало: на площадке перед Дворцом, и по дороге на Александровском спуске, а то и просто где и как попало… выходя гулять на Владимирскую горку, я каждый день натыкался на новые трупы, на разбросанные по дорожкам свежие человеческие мозги, свежие лужи крови у стен Михайловского монастыря и на спуске между монастырем и водопроводной башней». Другие очевидцы пишут: «Солдаты и матросы ходили из дома в дом, производили обыски и уводили военных. Во дворце, где расположился штаб, происходил краткий суд и тут же, в Царском саду, — расправа. Тысячи молодых офицеров погибли в эти дни. Погибло также много военных врачей». «На морозе, выстроенные в ряд, они часами ждали, когда и как, по одиночке или группами, большевистским солдатам заблагорассудится их расстрелять». «Проходя возле театра, а потом возле ограды Царского и Купеческого садов мы видели тысячи раздетых и полураздетых трупов, уложенных местами в штабели, а местами наваленных кучей, один на другой».

Жертвы во время большевистского наступления были и в других городах. В частности, в Полтаве, захваченной большевиками 5–6 января, были перебиты оказавшие сопротивление юнкера эвакуированного туда Виленского военного училища (части удалось пробиться). Некоторые офицеры создавали летучие партизанские отряды. Один из нескольких таких отрядов в районе Нового Буга, например, состоял из 7 офицеров и совместно с хуторянами вел борьбу с местными бандами на Южной Украине.

С установлением власти гетмана генерал-лейтенанта П. П. Скоропадского положение офицеров изменилось радикальным образом. Если не считать действий петлюровских банд, жертвами которых в числе прочих становились и офицеры, в период с весны до осени 1918 г. офицеры находились на Украине в от-носительной безопасности. Гетманом были даже ассигнованы денежные суммы для выдачи находящимся на Украине офицерам. В это время Украина и осо-бенно Киев превратились в Мекку для всех, спасающихся от большевиков из Петрограда, Москвы и других местностей России. К лету 1918 г. в Киеве насчитывалось до 50 тыс. офицеров, в Одессе — 20, в Харькове — 12, Екатеринославе — 8 тысяч. «Со всех сторон России пробивались теперь на Украину русские офицеры. Частью по железной дороге, частью пешком через кордоны большевиц-ких войск, ежеминутно рискуя жизнью, старались достигнуть они того единственного русского уголка, где надеялись поднять вновь трехцветное русское знамя, за честь которого пролито было столько крови их соратников. Здесь, в Киеве, жадно ловили они каждую весть о возрождении старых родных частей. Одни зачислялись в Украинскую армию, другие пробирались на Дон, третьи, наконец, ехали в Добровольческую армию». Немецкое командование иногда арестовывало офицеров, слишком откровенно ведших вербовку в Добровольческую армию, но впоследствии они освобождались. Однако часть офицерства предпочитала выжидать, пользуясь временной безопасностью, а некоторые вели себя и крайне недостойно: «В ресторанах служили лакеями офицеры… И это на тех, кто любил свою службу и свою корпорацию, кто видел в офицере рыцаря, готового на подвиг, кто дорожил каждым орденом и значком — производило неизгладимое впечатление. Было больно, грустно и стыдно… Особенно, когда на вопросы, почему, зарабатывая огромные деньги чаевыми, эти офицеры не снимают защитной формы, училищных и полковых значков, а иногда и орденов, цинично отвечали: «Так больше на чай дают»… К счастью, все эти господа были офицеры военного времени». Как вспоминает один из добровольцев, «Харьков, где в те дни (май 1918 г.) жизнь била ключом, представлял собой разительный контраст умирающей Москве. Бросалось в глаза обилие офицеров всех рангов и всех родов оружия, фланирующих в блестящих формах по улицам и наполнявших кафе и рестораны. Их веселая беспечность не только удивляла, но и наводила на очень грустные размышления. Им, как будто, не было никакого дела до того, что совсем рядом горсть таких же, как они, офицеров вела неравную и героическую борьбу с красным злом, заливавшим широким потоком просторы растерзанной родины». Однако в том же Харькове существовала тогда сильная офицерская организация, в «батальоне» которой состояло около тысячи человек. Кроме того, имелись списки еще около 2 тыс. проживавших в городе офицеров, не посвященных в организацию, но считавшихся надежными (и каждый офицер «батальона» в случае необходимости должен был привести 2–3 лично ему из-вестных офицера). Такие же, но более мелкие организации существовали в других городах Харьковской и Полтавской губерний.

Одной из форм самоорганизации офицерства была служба в гетманской армии. Гетманская власть в отличие от петлюровской не была на деле ни националистической (лишь по необходимости употребляя «самостийные» атрибуты и фразеологию), ни антироссийской. Это давало возможность даже возлагать некоторые надежды на нее и ее армию как на зародыш сил, способных со временем освободить от большевиков и восстановить всю остальную Россию. Гетманская армия состояла из кадров 8 корпусов, 20 пехотных и 4 кавалерийских дивизий, 6 кавалерийских бригад, 16 легких и 8 тяжелых артбригад. Эти кадровые части состояли исключительно из подразделений старой российской армий (11-й, 12-й, 15-й, 31-й, 33-й, 42-й пехотных, 3-й и 4-й стрелковых, 7-й, 8-й, 9-й, 10-й, 11-й, 12-й кавалерийских, подразделений 4-й, 13-й, 14-й, 19-й, 20-й, 32-й, 34-й, 44-й пехотных, 3-й и 16-й кавалерийских дивизий). Все должности в гетманской армии занимали русские офицеры, в абсолютном большинстве даже не украинцы по национальности. Военным министром был ген. А. Ф. Рагоза, морским — контр-адмирал М. М. Остроградский, начальником штаба гетмана был ген. Дашкевич-Горбатский, начальником Генштаба — полковник Сливинский, генерал-квартирмейстерами генералы Синклер и Прохорович. Во главе Глав-ного штаба стоял ген. Алексей Галкин (помощник — ген. Кушакевич), кадровое управление возглавлял ген. Рябинин, интендантское — Бронский, учебное — Астафьев, геодезическое — ген. Коваль-Недзвецкий, главным инспектором был ген. Приходько, санитарным инспектором — ген. Яницкий, инспектором артиллерии — ген. бар. Дельвиг, главой Военого суда был ген. Чивадзе (помощник — ген. Гречко), прокуроврское управление возглавлял ген. Брылкин, кодификационое — ген. Игнатович, кассационное — ген. Балясный.

Корпусами командовали генералы Дядюша, Ерошевич, Березовский, Мартынюк, Волховский, Дорошкевич, Слюсаренко, Лигнау, Волкобой, Васильченко, начальниками их штабов — Янушевский, Лебедев, Бортновский, Дроздовский, Стефанович-Стеценко, Агапеев, Генбачев, Свирчевский, Диденко. Пехотными дивизиями командовали генералы Клименко, Васильев, Бочковский, Осецкий, Батрук, Феденяк-Былинский, Борк, Поджио, Горбов, Игнатьев, Острянский, Былим-Колосовский, Даценко, Рак, Купчинский, Александрович, Жнов, Кованько, Зальф, Натиев, Яхонтов, Петренко, кавалерийскими — Бискупский, Чеславский, Ревшин и Кулжинский, кавалерийскими бригадами — Поплавский, Каратеев, Опатович, Кислицын, Эммануэль и Елчанинов. Инспекторами артиллерии корпусов были генералы Годлевский, Банковский, Колодий, Кирей и Зелинский, артиллерийскими бригадами командовали генералы Тихонович, Орловский, Лунский, Мещерининов, Зольднер, Иванов, Демьянович, Островский, Снесарев, Криштафович, Пащенко, Бенау, Телешов, Бенескул, Левковец, Альтфатер, Рахлин, Дынников, Романовский, Богаевский, Лахтионов и Попов. Во главе военно-учебных заведений (главным образом прежних военных училищ) стояли генералы Юнаков, Максимов, Протазанов, Анисимов, Нилус, Шлейснер, Гернгрос и Семашкевич. В гетманской армии служили также генералы Раух, Спиридович, Присовский, Стааль, Стельницкий, Ярошевский и многие другие.

Все они были произведены в генеральские чины еще в русской армии и оказались в гетманской армии в большинстве потому, что стояли во главе соединений и частей, подвергшихся в конце 1917 г. «украинизации». Из примерно 100 лиц высшего комсостава гетманской армии лишь менее четверти служили потом в украинской (петлюровской) армии, большинство впоследствии служило в белой армии, часть погибла в ходе петлюровского восстания или эмигрировала, а некоторые оказались в Красной армии. Части гетманской армии и осенью 1918 г. обычно представляли собой «украинизированные» в 1917 г. части старой русской армии с прежним офицерским кадром. Например, 31-й артполк 11-й артбригады в Полтаве состоял главным образом из офицеров бывшей 9-й артбригады (31-м и 33-м полками — бывшими дивизионами — командовали подполковники 9-й артбригады), 32-й — из офицеров бывшей 32-й артбригады («украинизированной»), и т. д. Собственно, все 64 пехотных (кроме 4-х особых дивизий) и 18 кавалерийских полков представляли собой переименованные полки русской армии, 3/4 которых возглавлялись прежними командирами. Хотя гетман жаловался, что у него нет хороших генералов и офицеров, которые «все или на Дону, или у Добровольцев», избыток кадровых офицеров позволил во-енному министру ген. Рагозе в июне издать приказ об увольнении из армии всех офицеров военного времени с предоставлением им права доучиваться на положении юнкеров в военных училищах. Это сильно понизило численность офицеров и создало армии новых врагов, примкнувших при первой возможности к Петлюре.

Оценивая причины, побуждавшие офицеров поступать на гетманскую службу, Деникин писал: «Офицерский состав ее был почти исключительно русским. Генералитет и офицерство шли в армию тысячами, невзирая на официальное поношение России, на необходимость ломать русский язык на галицийскую мову, наконец, на психологическую трудность присяги в «верности гетману и Украинской державе». Побудительными причинами поступления на гетманскую службу были: беспринципность одних — «все равно, кому служить, лишь бы содержание платили» и идейность других, считавших, что украинская армия станет готовым кадром для армии русской. Так как истинные мотивы и тех и других не поддавались определению, то в добровольчестве создалось отрицательное отношение ко всем офицерам, состоявшим на украинской службе». Тем не менее, эти офицеры в огромном большинстве относились с сочувствием к добровольцам, и гетманская армия дала многих офицеров и генералов как ВСЮР, так и Северо-Западной армии генерала Юденича. К Деникину пришли, в частности, И. Барбович (получивший из рук Скоропадского чин генерального хорунжего — генерал-майора), полковник (затем генерал) Шевченко, генералы Васильченко, Волховский, Махров, Кислов, Кирей и многие другие. Юденичу гетманская армия дала таких известных генералов, как Ветренко (бывший гетманский полковник), Бобошко (бывший подполковник) и ряд других офицеров. Ген. Казанович вспоминал, что по пути с Дона через Украину, гетманским ко-мендантам предъявлял удостоверение Добровольческой армии и всегда получал нужное ему содействие. «Помню, как комендант одной из станций, молодой морской офицер, даже запрыгал от удовольствия, увидев подпись ген. Деникина, и заявил, что судьба посылает ему случай хоть чем-нибудь быть полезным Добровольческой армии».

Надо заметить, что у вступавших в армию офицеров было еще одно важное соображение — собственной безопасности среди враждебной стихии: после всего пережитого за последние месяцы армия как организованная и вооруженная сила представлялась некоторой опорой. Гетманская армия была, однако, очень невелика (корпуса и дивизии были очень слабого состава), и надежды на нее было мало. Поэтому гораздо более важное значение имела другая форма организации офицерства — создание русских добровольческих формирований. Организацией таковых в Киеве занимались ген. Буйвид (формировал Особый корпус из офицеров, не желавших служить в гетманской армии) и ген. Кирпичев (создававший Сводный корпус Национальной гвардии из офицеров военного времени, находящихся на Украине, которым было отказано во вступлении в гетманскую армию). Офицерские дружины, фактически выполнявшие функции самообороны впоследствии стали единственной силой, могущей противодействовать Петлюре и оказывавшей ему сопротивление. Формирования эти имели различную ориентацию — как союзническую (считавшие себя частью Добро-вольческой армии), так и прогерманскую, и их руководители часто не находили общего языка, что усугублялось характерной для того времени атмосферой неизвестности и неопределенности.

При новом же повороте событий, начавшемся осенью 1918 г. с подъемом петлюровского движения, уходом германских войск и одновременным наступлением большевиков, ориентироваться в обстановке стало еще труднее. «Русское офицерство было сбито с толку, рассеяно, неорганизованно. Кое-где были отдельные, иногда доблестные попытки сопротивления, лишенные, однако, общей идеи и растворившиеся бессильно в картине общего хаоса. Так в Харькове, например, в течение одной недели было проведено три мобилизации гетманская, петлюровская и добровольческая». Украинский хаос как нельзя лучше характеризуется положением злосчастного Екатеринослава, о котором сводка в середине ноября 1918 г. сообщала: «Город разделен на пять районов. В верхней части укрепились добровольческие дружины, в районе городской думы — еврейская самооборона, далее — кольцом охватывают немцы; добровольцев, самооборону и немцев окружают петлюровцы и, наконец, весь город — в кольце большевиков и махновцев.» В боях против петлюровцев и большевиков наряду с другими русскими отрядами приняли участие и небольшие части, формировавшиеся при вербовочных бюро Южной Армии в разных городах Украины.

Гетман в последний момент откровенно принял прорусскую ориентацию и пытался войти в связь в командованием Добровольческой армии. Им было издано распоряжение о регистрации и призвании на службу офицеров и дано разрешение на формирование дружин русских добровольцев. Но надежды его не оправдались, было мобилизовано едва 6–8 тыс. чел… Неудача сформирования Гетманом своей русской Добровольческой армии была предрешена той враждой и недоверием, которые испытывала по отношению к Гетману значительная часть русского офицерства. Ситуация в разных местах Украины и судьбы офицерства складывались по-разному — в зависимости от наличия или отсутствия решительных начальников, оружия, численности и степени организованности офицерства и других причин.

Наиболее известна киевская добровольческая эпопея (один из немногих эпизодов гражданской войны, знакомых советскому читателю благодаря «Белой гвардии» и «Дням Турбиных» М. Булгакова). Формирование осенью 1918 г. в Киеве русских добровольческих дружин проходило в той же обстановке, как за год до того на Дону. (Бывшая свидетелем того и другого М. Нестерович вспоминала: «Вечером поехала на Львовскую. И как только вошла в помещение, все стало ясно. Все и все напомнили мне Новочеркасск и Барочную. Полно офицеров, юнкеров, гимназистов… Значит, опять польется офицерская кровь…»). И, как и на Дону, происходило это при полном равнодушии населения: «Ну, а самый город? Как чувствовал себя киевский обыватель? Обыватель веселился — пир во время чумы. Пусть где-то сражаются, нас это не интересует нимало, нам весело, — пусть потоками льется офицерская кровь, зато здесь во всех ресторанах и шантанах шампанское: пей пока пьется. Какой позор эти кутившие тогда весельчаки!. Когда настал перерыв в оркестре, я крикнула в толпу: «Тепло вам здесь и весело. А в нескольких верстах за Киевом начались бои. Дерутся офицеры. Льется кровь защитников ваших. Слышите? Они дерутся за вас, бросив на произвол судьбы своих детей!»

Непосредственно в Киеве были созданы подразделения как Особого, так и Сводного корпусов. В киевских частях Особого корпуса 1-й дружиной командовал полковник кн. Святополк-Мирский, 2-й — полковник Рубанов (эта дружина вскоре была влита в состав 1-й). Кроме того в корпусе при штабе гетманской Сердюцкой артиллерийской бригады формировался 1-й Отдельный офицерский артиллерийский дивизион. К Сводному корпусу относилась Киевская офицерская добровольческая дружина ген. Кирпичева, по численности превосходившая полк полного состава. Дружина имела 5 действующих пехотных отделов (начальник штаба ген. Давыдов, командиры отделов — ген. Иванов, полковники Хитрово, Крейтон, Винберг и Гревс), 3 резервных, не успевших оформиться, один инженерный и конный отряд. Численность русских офицерских дружин при Скоропадском достигала от 2 до 3–4 тыс. человек. Но это было меньшинство из находившихся в ту пору в Киеве офицеров. Большинство так и осталось вне борьбы, что однако не помогло ему избежать общей участи после захвата города петлюровцами. Главнокомандующим был назначен гр. Ф. А. Келлер, очень скоро обнаруживший полное нежелание подчиняться гетману и 27 ноября замененный кн. Долгоруким. Отношения последнего с русским офицерством осложнились и тем еще обстоятельством, что ему пришлось арестовать представителя Добровольческой армии в Киеве ген. Ломновского (который издал приказ, предписывающий русскому офицерству, образовавшему в Киеве добровольческие отряды, провозгласить себя частью Добровольческой армии и подчиняться лишь исходящим от нее приказаниям), и хотя инцидент был быстро ликвидирован после отмены приказа, последствия его еще более ухудшили отношение офицерства к гетману. По свидетельству ген. Черячукина, даже среди тех офицеров, которые оказывали сопротивление петлюровцам, все время шли разговоры: «Мы подчиняемся Деникину, а за гетмана умирать не желаем».

Когда немцы отказали гетману в поддержке, петлюровцам, сжимавшим кольцо вокруг Киева, противостояли только русские офицерские отряды, членов которых часто ждала трагическая судьба. Тяжелейшее впечатление произвело, в частности, истребление в Софиевской Борщаговке под Святошиным подотдела (взвода) 2-го отдела дружины Кирпичева (из которых 5 человек было убито на месте и 28 расстреляно, причем трупы их были изуродованы крестьянами): «На путях собралась толпа, обступили открытый вагон: в нем навалены друг на друга голые, полураздетые трупы с отрубленными руками, ногами, безголовые, с распоротыми животами, выколотыми глазами… некоторые же просто превращены в бесформенную массу мяса». «Киев поразили как громом плакаты с фото-графиями 33 зверски замученных офицеров. Невероятно истерзаны были эти офицеры. Я видела целые партии расстрелянных большевиками, сложенных как дрова в погребах одной из больших больниц Москвы, но это были все — только расстрелянные люди. Здесь же я увидела другое. Кошмар этих киевских трупов нельзя описать. Видно было, что раньше чем убить, их страшно, жестоко, долго мучили. Выколотые глаза; отрезанные уши и носы; вырезанные языки, приколотые к груди вместо георгиевских крестов, — разрезанные животы, кишки, повешенные на шею; положенные в желудки еловые сучья. Кто только был тогда в Киеве, тот помнит эти похороны жертв петлюровской армии».

Того же рода свидетельства и о взятии петлюровцами Киева («Известия ВЦИК» сообщали, что при взятии Киева 10 декабря взято в плен до 10 тыс. чел. при 500 русских офицерах): «Ночью же производились уже аресты и расстрелы. Много было убито офицеров, находившихся на излечении в госпиталях, свалочные места были буквально забиты офицерскими трупами… На второй же день после вторжения Петлюры мне сообщили, что анатомический театр на Фундуклеевской улице завален трупами, что ночью привезли туда 163 офицера. Господи, что я увидела! На столах в пяти залах были сложены трупы жестоко, зверски, злодейски, изуверски замученных! Ни одного расстрелянного или просто убитого, все — со следами чудовищных пыток. На полу были лужи крови, пройти нельзя, и почти у всех головы отрублены, у многих оставалась только шея с частью подбородка, у некоторых распороты животы. Всю ночь возили эти трупы. Такого ужаса я не видела даже у большевиков. Видела больше, много больше трупов, но таких умученных не было!. Некоторые были еще живы, — докладывал сторож, — еще корчились тут… Окна наши выходили на улицу. Я постоянно видела, как ведут арестованных офицеров «. «Они пришли, и над Киевом нависли потемки. Жизнь стала тревожной, напряженной. На улицах трупы растерзанных офицеров. Ни одна ночь не проходит без убийства. Во многих домах обыски. Произвол и расстрелы без конца». В ночь на 21 декабря 1918 года погиб граф Келлер вместе с двумя своими адьютантами. Любопытно, что в петлюровской УНР смертной казни по закону вообще не существовало, и убийства офицеров происходили «неофициально». Петлюровское руководство от них открещивалось, более того, в день занятия Киева в город приехал глава комиссии по расследованию дел участников обороны Киева ген. Ф. Колодий, на которого официально возлагалась задача не допускать расправы над офицерами. Как отмечают другие очевидцы: «При нем (Петлюре) тоже были расстрелы, но они производились изподтишка, украдкой. Встретят на улице русского офицера, или вообще человека, по возрасту и обличью похожего на офицера, выведут на свалку, пристрелят и тут же бросят. Иногда запорют шомполами насмерть, иногда на полусмерть. Во время междуцарствия, когда Петлюра ушел из Киева, а большевики еще не вошли, было найдено в разных частях города около 400 полуразложившихся трупов, преимущест-венно офицерских».

Защитники Киева были собраны в Педагогическом музее и Педагогическом институте. Сюда же на протяжении недели доставлялись офицеры, взятые в плен на Полтавщине и Черниговщине. По разным свидетельствам в Педагогическом музее на Владимирской было помещено от 600–800 до 1500, более 2 тыс., около 3 тыс. и даже до 4 тыс. пленных офицеров. Генералов и полковников позже отвезли в Лукьяновскую тюрьму. Те из этих офицеров, которые могли претендовать на белорусское, эстонское, литовское, латышское, чешское, польское и прочие гражданства, а также представители казачьих войск и Сибири были выпущены на поруки своих консулов. Украинцы выпускались в случае предоставления рекомендаций от общественных деятелей, военнослужащих УНР или просто домовладельцев. Некоторым русским удалось освободиться за деньги или при содействии немецкого командования и скрыться из города. К Рождеству осталось 600 чел., к 30 декабря — свыше 520 (вт. ч. 120 украинцев). Те же, кто не мог найти повода для освобождения, в количестве 450 человек были вывезены в Германию. Группа офицеров бывшей Киевской добровольческой дружины ген. Кирпичева во главе с гв. штабс-ротмистром В. Леонтьевым и ряд других офицеров воевали потом в составе 3-го полка Ливенской дивизии Северо-Западной армии.

По другому развернулись события в Екатеринославе, где стоял 8-й корпус гетманской армии (ген. Васильченко), офицеры которого были в большинстве прорусской ориентации и враждебны сепаратизму. В городе существовала и офицерская добровольческая дружина. При петлюровском восстании корпус отказался разоружиться. На созванном митинге было решено покинуть город и идти на соединение с Добровольческой армией. Видную роль в приняти такого решения сыграл командир Новороссийского полка полковник Гусев, заявивший: «Я веду мой полк на соединение с Добровольческой армией. Кто хочет умереть честно и со славой, пусть присоединится к Новороссийскому полку, кто же хочет бесчестно умирать в подвалах Чека, пусть немедленно покинет казармы. Митинг окончен.» Ночью 27 ноября отряд во главе с ген. Васильченко (начальник штаба полковник Г. И. Коновалов, офицеры штаба ген. — майор Кислый, Боженко и Вольтищев) — 43 и 44-й пехотные (генерал-майоры Баташев и Диденко и полковник Долженко), Новороссийский конный и артиллерийский (генерал-майоры Жуков и Бенескул, полковники Лебедев, Рагоза и Немира) полки, Добровольческая дружина, бронедивизион, радио (полковник Краснописцев) и инженерная части, лазарет — численностью около 1000 ч. (большинство офицеры) при 4-х орудиях тайно выступил на юг (петлюровцы расстреляли некоторых оставшихся в городе офицеров и членов семей ушедших) и, ведя бои с петлюровцами 22 декабря (2 января) достиг Перекопа. Участники Екатеринославского похода (позже для них был учрежден особый знак отличия) составили 34-ю пехотную дивизию, приняв имена ее частей, и 34-ю артбригаду, а Новороссийский полк принял прежний номер драгунского полка русской армии.

В Старобельске также сформировалась офицерская дружина, вскоре переименованная в Старобельский офицерской отряд в 102 штыка. Вместе с 12-м Донским полком полковника Фицхелаурова, таща за собой обоз с беженцами, она двинулась на юг, по пути штурмовав Беловодск, где в местной школе было осаждено 40 офицеров, которых собирались сжечь. В Мариуполе после ухода немцев был образован офицерский отряд, который телеграммой ген. Деникина был зачислен в состав Добровольческой армии.

В Полтаве, где стоял 6-й корпус, служило несколько сот офицеров (в т. ч. 150 артиллеристов), с призывом офицеров после начала петлюровского восстания их число удвоилось или утроилось (в 32-м артполку к 17 прибавилось 40). Сводный отряд из его офицеров ген. — майора Купчинского вел бои с наступавшей петлюровской дивизией Болбочана, а потом был распущен (часть его отошла к Миргороду, где присоединилась к отряду контр-адмирала Римского-Корсакова). В самой Полтаве 27 ноября группа офицеров сдалась после перестрелки в здании Губернского правления. В целом в городе и вокруг него погибло лишь несколько офицеров, остальные, попавшие в плен или вообще не принимавшие участия в сопротивлении, были оставлены на свободе (что объясняется проофицерскими симпатиями Болбочана, за которые тот и был впоследствии расстрелян).

Несколько десятков офицеров Особого Корпуса (офицерские русские группы из отпускных чинов Добровольческой армии и добровольцев) во главе с полковником М. Соболевским с 22 ноября обороняли подступы к Полтаве у ст. Селещина (в нем рядовыми были контр-адмирал кн. Черкасский, ряд полковников и капитанов 1-го ранга). После взятия Полтавы большинство Селещанского отряда (с 1-го декабря — Отдельный Полтавский Добровольческий батальон, 65 шт.) отказалось сдаваться и вместе с примкнувшими к нему офицерами Особого Корпуса с Харьковского направления во главе с подполковником Корольковым и кадрами 34-го Севского полка решило под командованием полковника С. М. Ратманова пробиваться на Кременчуг. Часть бригады полковника Ратманова разоружилась в еще занятых немцами Лубнах, а остальные 22 декабря двинулись на Одессу, но, получив известия о ее падении, вынужден был капитулиро-вать 27-го у д. Таганчи. Некоторые были убиты, а большинство вывезено в Германию, откуда после пятимесячного пребывания в лагерях переброшено в Ливенский отряд в Прибалтику, где они послужили ядром 3-го Полтавского полка.

В Одессе в декабре 1918 г. на пароходе «Саратов» под началом ген. Гри-шина-Алмазова из войск 3-го Одесского гетманского корпуса были сформиро-ваны офицерские добровольческие части, которые освободили город от петлюровцев. В начале 1919 г. ген. Тимановским из них была сформирована Одесская бригада (2 Сводно-стрелковых, Сводно-кавалерийский полки и батарея), участ-вовавшая в боях под городом и отошедшая в Румынию, а потом переправленная в Новороссийск. Эта бригада, впоследствии развернувшаяся в 7-ю дивизию Добровольческой армии включала в себя Сводный полк 4-й стрелковой дивизии (у гетмана — 5-я кадровая дивизия), сводный полк 6-й пехотной дивизии (у гетмана — 6-я кадровая дивизия) и 42-й Якутский полк (у гетмана — 2-й Волынский кадровый полк), который пришел в Одессу из 1-го Волынского гетманского корпуса. При эвакуации Одессы многие офицеры были расстреляны и убиты местными большевиками еще до полного оставления города. В порту на захваченных большевиками кораблях многие офицеры-беженцы убивали членов семей и кончали самоубийством. Более 30 офицеров и добровольцев, захваченных 18 декабря в Одессе, было расстреляно служившим тогда петлюровцам атаманом Григорьевым на ст. Дачная в январе 1919 г. В общей сложности в 1918 г. в ходе событий на Украине от рук большевиков, петлюровцев и различных банд погибло до 10 тыс. офицеров.

* * *

Особенно опасным было положение офицеров в районах, где велись военные действия (Дон, Кубань, Северный Кавказ). Там количество погибших офицеров, даже не участвовавших в них, а просто проживавших в этих областях, было особенно велико, тем более, что и общая численность проживавших в этих регионах офицеров была значительной. В Ростове находилось до 17 тыс. офицеров, в Новочеркасске — 3–4 или даже 7 тыс. В местах концентрации большевиствующих элементов расправы имели место еще при Каледине, в одной только слободе Михайловке при ст. Серебряково в ходе резни 26 января было убито до 80 офицеров. Развал строевых частей достиг последнего предела и, например, в некоторых полках Донецкого округа были факты продажи казаками своих офицеров за денежное вознаграждение.

Большинство осевших в Ростове и Новочеркасске офицеров не решились своевременно примкнуть к Добровольческой армии. «Город Ростов поразил меня своей ненормальной жизнью. На главной улице, Садовой, полно фланирующей публики, среди которой масса строевого офицерства всех родов оружия и гвардии, в парадных формах и при саблях, но… без отличительных для Добровольцев национальных шевронов на рукавах!. На нас — добровольцев как публика, так и «господа офицеры» не обращали никакого внимания, как бы нас здесь и не было! Но некоторые из них останавливали нас и требовали отдания чести! Получив же в ответ что-либо не очень вразумительное, быстро отскакивали и исчезали в толпе…». «Тысячи офицеров из разбежавшихся с фронта полков бродили по городу и с равнодушием смотрели, как какие-то чудаки в офицерской форме с винтовками на плечах несли гарнизонную службу». В Ростове скопилось тогда до 17 тыс. офицеров, не считая 2 тыс. казачьих. «Их было очень много, и неизвестно даже, что они думали делать, как предполагали раствориться в той массе разложившейся, беспомощной черни. Быть может, морально убитые незаслуженным унижением творцов революции, они плюнули на все и на вся?» «Обычным вопросом многих, приходящих в Бюро, был: «Что дает Добровольческая организация?» На него мог быть лишь один ответ: «Винтовку и пять патронов» и предупреждение для задумавшихся, что от боль-шевиков можно получить пулю в затылок. Ответ не удовлетворял, а предупреж-дению не верили».

При занятии большевиками Дона после смерти Каледина и ухода Добро-вольческой армии на Кубань было убито до 500 офицеров, в Новочеркасске с 13 февраля по 14 апреля 1918 г. расстреляно более 500, в т. ч. 14 генерала, 23 полковника и 292 кадровых офицера. Немало погибло и тех, кто, не вступив в Добровольческую армию, надеялся отсидеться в Ростове. Расстрелы происходили и в других населенных пунктах. В частности, партия около 60 ч арестованных офицеров была расстреляна у Луганска, 74 офицера зарублено в ст. Ладыженской, более 60 арестованных, преимущественно офицеров, расстреляно в феврале-марте в Батайске, около 20 в конце февраля в Персиановке. В Ейске 4 мая было расстреляно 7 офицеров, и еще трое 12 июля, не считая одиночных расправ. Другая группа офицеров расстреляна около ст. Новощербиновской Ейского отдела. О судьбах арестовывавшихся тогда можно судить по тому, что, например, на ст. Степной одном из множества пунктов сбора арестованных, из приведенных туда за три дня (середина февраля 1918 г.) 22 ч расстреляно было 18, (в начале года там же помимо военно-революционного комитета отрядом приезжих красноармейцев было расстреляно 17 ч). На Дону и позже, после вторичного занятия его большевиками в начале 1919 г., погибли тысячи людей, в числе которых были оставшиеся в станицах офицеры и их семьи (например, в Урюпинском округе более 7 тыс., в ст. Усть-Медведицкой — 50, Глазуновской 3, Цимлянской 753, Кумшацкой 10, Чертковской 34, Морозовской 200 и т. д.).

На Кубани большевики, заняв узловые железнодорожные станции, имели возможность полностью контролировать прибытие эшелонов с Кавказского фронта (основная часть кубанских полков стала прибывать в конце февраля — начале марта) и все офицеры, находящиеся в них, ими арестовывались. Ряд офицеров был расстрелян после неудачи мартовского восстания (возглавленного войсковым старшиной Ловягиным, братьями Елисеевыми и др.) в Кавказском отделе. В Екатеринодаре в первый же день вступления большевиков 1 марта 1918 г. было схвачено и перебито 83 ч, 4 марта зарублен полковник Орлов с женой и четверыми детьми. В Армавире первой жертвой пал в начале февраля командир 18-го Кубанского пластунского батальона, изрубленный труп которого целую неделю оставался на улице. В начале апреля из арестованных офицеров 12 были казнены в городе, а еще 79 — за городом; в том же месяце были арестованы и расстреляны 38 офицеров-грузин, следовавших из Москвы в Грузию. После вторичного занятия города большевиками 17 июля там было перебито 1342 чел., и только в обследованных 7 (из около 70) станиц — 816.

Такая же участь постигла офицерство, оставшееся в городах Северного Кавказа, где в декабре 1917 г. еще мало что напоминало о происходивших на Дону событиях. «В Кисловодске вы сразу попадали в другой мир. На великолепной террасе курзала масса знакомых из Петербурга и Москвы. Здесь можно было встретить и сановников, и дипломатов, и военных, и светских дам, и знаменитостей императорской сцены, и звезд балета. Светлый высокий зал в блеске электричества, роскошно убранные обеденные столы, наряды, бокалы шампанского, сладости, непринужденный разговор и смех под звуки струнного оркестра — глазам не верилось после боев под Кизетеринкой». Офицеры-корниловцы, ездившие из Ростова в Минеральные Воды с призывом к тамошним офицерском вступать в армию, услышали в ответ, что они имеют свою «самооборону», которая на деле закончилась тем, что все они погибли от руки простого партизанского отряда красных». Большая группа офицерства, преимущественно гвардейского, в Минеральных Водах в свое время не откликнулась вовсе на призыв командированного туда ген. Эрдели. То же и в других городах. И эта беспечность обошлась им очень дорого, хотя и не сразу. В конце августа — начале октября 1918 г. в Ессентуках, Пятигорске, Железноводске и Кисловодске были произведены массовые аресты офицеров (в Кисловодске после регистрации их 2 октября) и 6,19 и 20 октября в Пятигорске более 60 из них были зарублены вместе с другими заложниками. Степень организованности офицерства была крайне слабая, и до прихода Добровольческой армии лишь немногие решались бороться самостоятельно. В отряде Шкуро, например, первоначально было 7 офицеров и 6 казаков.

В Ставрополе с 1 января по 8 июля было арестовано не менее 457 ч.; массовые аресты начались в начале мая, когда была схвачена и часть офицер-ской организации; к лету 1918 г. было зарегистрировано до 900 офицеров, из среды которых террор постоянно вырывал новые жертвы. Там расстреливались партии по 67, 96 и т. д. человек. Особенно кровавый террор начался в ночь на 20 июня. Офицеров убивали (главным образом, рубили шашками и кололи штыками) в городской тюрьме, у своих домов, на вокзале, на улицах, в лесу под городом и в других местах. Под влиянием опасности неминуемого уничтожения тайная офицерская организация во главе с полковником П. Ф. Ртищевым подняла 27 июня восстание, но почти все его участники погибли в уличной схватке или казнены после жестоких истязаний. Из 88 членов организации погибло 56. Всего погибло несколько сот человек, трупы 96 из которых уда-лось разыскать.

На Тереке после убийства 13 декабря 1917 г. на ст. Прохладная Терского атамана Караулова (а потом и его заместителя Медяника) казачество окончательно лишилось организующей силы, и край был отдан на волю горских банд и большевиков. Владикавказ в течение всего января 1918 г. безнаказанно грабился ингушами. Только в феврале удалось организовать две офицерские сотни (капитана Глухарева и ген. Рудсона) для охраны города и Терско-Дагестанского правительства от большевиствующих окраин и горцев. 11 марта город был захвачен большевиками, причем 2-я сотня после ожесточенного боя обманом захваченная в плен, была поголовно расстреляна (спаслось лишь 7 чел.). Одновременно образовался Кизлярский фронт под началом полковника Бочарова и некоторые другие очаги сопротивления. В июльском восстании в районе Моздока принимал участие офицерский отряд войскового старшины К. К. Агоева (40 чел.). Осенью 1918 г., когда разгорелось восстание терских казаков под руководством ген. Э. Мистулова, в составе восставших терцев действовала офицерская рота полковника Литвинова в 80–90 ч.

В Дагестане центром консолидации офицерства послужили остатки Кав-казской Туземной дивизии, 6 полков которой, сведенные в Туземный корпус, были в конце 1917 г. отправлены на Кавказ. Командование его (ген… Половцев, начальники дивизий принц Каджар и ген. Хоранов), находящееся во Владикавказе, не могло реально влиять на события, и сопротивление возглавили командир 1-го Дагестанского полка кн. Н. Б. Тарковский и пехотный офицер полковник Р. Б. Коитбеков. Последний и командир 2-го Дагестанского полка полковник А. Нахибашев возглавляли в начале 1918 г. оборону от большевиков Петровска, где погиб ряд офицеров полка. В Темир-Хан-Шуре полковник кн. Тарковский (помощник и начальник штаба полковник Коитбеков, адъютант капитан Н. Коркмасов, начальник артиллерии ген. Эрдман) приступил к формированию надежных частей из остатков обоих Дагестанских полков и примкнувших русских офицеров; большую роль в привлечении горцев-добровольцев сыграл бывший начальник Аварского округа штабс-ротмистр К. Алиханов. При активном участии русских офицеров (полковники А. Гольдгар, Ржевуцкий, Зоммер, Дрындин, ротмистр Матегорин, капитаны Кузнецов, Пионтек, поручик Ржевуцкий, Садомцев, Алексеев, Лапин, Брун, Поцверов, Крянев, Джавров, Геннинг, Крыжановский) было сформировано два батальона (полковники Мусалаев и Гаджиев), конный полк (полковник Нахибашев), конно-горная батарея (Б. М. Кузнецов) и бронепоезд (кап. Бржезинский). В Темир-Хан-Шуре, Петровске и Дербенте повторилась та же история, что в других местах: большинство офицеров из местных русских уроженцев не решилось присоединиться и было уничтожено большевиками при вторичном занятии этой местности, кавказцы же дали большой процент явки (в частности, практически все офицеры Дагестанских полков), только 2–3 человека из них перешло к большевикам. В марте этот отряд очистил от большевиков и некоторое время удерживал Петровск и Дербент, но был вынужден отойти в горы, где горцы разошлись по аулам, группа русских офицеров перешла в Грузию, а остальные остались в войсках Тарковского до прихода Добровольческой армии, куда и перевелись. Большинство офицеров-дагестанцев и русских, оставшихся в Дагестане после отхода Добровольческой армии весной 1920 г., были расстреляны сразу или в последующие годы.

В Сибири в начале 1918 г. находилось значительное число офицеров. Это были как офицеры местных гарнизонов, так и возвращающиеся с фронта со своими частями, а также беженцы из Европейской России. По данным Центропленбежа в начале 1918 г. в Сибири находилось около 80 тыс. беженцев, стремившихся дальше — на Дальний Восток и за границу, но застигнутых установлением большевистской власти. В январе-феврале в Челябинске было зарегистрировано 175 тыс. чел., переваливших Урал (при том, что регистрировались не все). В советских документах встречаются данные об избытке офицеров в гарнизонах и сотнях неслужащих офицеров, в большинстве настроенных враждебно к большевикам. Большевистские власти («Центросибирь») специальным постановлением 28 марта запретили офицерам въезд с запада в Восточную Сибирь, начиная с Енисейской губ. На всех станциях к западу от Иркутска был вывешен приказ о том же Сибирского военкомата от 19 апреля, и в поездах шли проверки и обыски. Целью этих мер было воспрепятствование офицерам присоединиться к действовавшему в Забайкалье Семенову. Но офицеры, высаживаясь со своими подразделениями, не доезжая крупных станций, создавали партизанские отряды из местного населения. Часть присоединялась к чешским эшелонам, среди офицеров которых было много русских. Например, командир одного из них кап. Воронов таким образом значительно пополнил свой эшелон. К январю 1918 г. в Омске скопилось до 6–7 тыс. офицеров, в Томске — до 3 тыс. .

В Красноярске в феврале скрывавшийся там штабс-ротмистр Ямбургского уланского полка Э. Г. Фрейберг сформировал из учащейся молодежи партизанский отряд в 78 чел., с которым ушел в тайгу и действовал в треугольнике Красноярск — Минусинск — Ачинск до июня, когда присоединился к формиро-вавшимся белым частям. В Западной Сибири единственным открытым очагом борьбы стал отряд есаула 1-го Сибирского казачьего полка Анненкова (начальник штаба штабс-капитан Шаркунов), действовавший в январе 1918 г. в районе ст. Шараповской. Да еще отряд сотника Матвеева, совершив налет на Омск, спас из собора войсковое знамя. В ст. Павлодарской создавался еще один, пока не проявивший себя центр во главе с полковником Волковым.

В целях сопротивления офицеры примыкали к организациям любого направления. Посланец Корнилова ген. В. Е. Флуг столкнулся с фактом, что «большинство офицеров эсеровской организации в Томске вовсе не являются социалистами, а в организацию попали случайно, ища какой-нибудь точки опоры». Отмечалось также, что в ряде городов сравнительная малочисленность ор-ганизаций объяснялась недостатком средств, при помощи которых можно было поддерживать офицеров (в Омске рядовому офицеру выплачивалось не менее 250 руб. в месяц, в Иркутске — не более 100). В результате «массы офицеров ис-кали себе заработков в разнообразнейших профессиях, в том числе самых тяже-лых видах физического труда, оставаясь вне существующих организаций».

В начале апреля, когда Флуг и подполковник В. А. Глухарев прибыли в Томск, тамошняя организация насчитывала 900 чел. (в основном младших офицеров) и офицерской отряд в 1000 чел. в чинах до полковника. Общее руководство осуществлял штаб в составе полковника Сумарокова, подполковника Пепеляева и кап. Василенко. Там же существовал монархический офицерской отряд (до 150 чел.) полковника Вишневского. Полных сведений о численности офицерского подполья не имели даже его руководители. Весной 1918 г. в Сибири существовали и другие военные организации — в Омске (13 дружин), Петро-павловске, Томске, Тайге, Новониколаевске, Барнауле, Камне-на-Оби, Бийске, Семипалатинске (поручик И. А. Зубарев-Давыдов), Красноярске, Иркутске, Усть-Каменогорске (войсковой старшина Виноградский), Канске, Барабинске (поручик Кондаратский) и другие. Сибирь была поделена на два округа Западный (подполковник Гришин-Алмазов) и Восточный (полковник Эллерц-Усов), под-чинявшиеся военному министру Краковецкому и Западно-Сибирскому комитету как органу Временного Сибирского правительства. Центральный военный штаб во главе с Гришиным-Алмазовым (как заместителем Краковецкого) находился в Новониколаевске, штаб Эллерц-Усова — в Иркутске.

Считалось, что организации Западной Сибири насчитывали 8 тыс. членов, в Иркутске — 1 тыс. С учетом действовавших партизанских отрядов общая численность сопротивления составляла, по некоторым подсчетам, в Западной Сибири 10 тыс., и в Восточной 3 тыс. Некоторые отряды насчитывали несколько сот чел. (например, Сарсенова). При этом в Восточном округе не учтены Нижнеудинский, Зиминский, Верхнеудинский, Троицкосавский, Читинский (400 чел.) и другие «пункты» (низшая ячейка организации), а также признававшие Временное Сибирское правительство действовавшие в приленских таежных районах отряды полковника Данишевского, поручика Гордеева и др., а в Запад-ном организации, чьи представители не смогли попасть на съезд руководителей местных штабов 3 мая в Новониколаевске (Славгородского, Павлодарская и др.), а также небольшие отряды, действовавшие в окрестностях городов: кап. Рубцова под Тарой, Кучковского под Акмолинском, есаула Сидорова под Семипалатинском и т. п. Члены подпольных организаций состояли на довольствии 100–300 руб. в мес., было налажено обучение молодежи, кое-где издавались даже подпольные газеты. Сибирские организации имели связи с организациями Поволжья, Зауралья, с семиреченским казачеством, «Туркестанской военной организацией». Некоторые организации (в Томске, Тайге и др.) были раскрыты ЧК. В Иркутске арестован ряд офицеров во главе с подполковником С. Ф. Дитмаром, в Хабаровске — полковник Цепушелов, при разгроме монархической организации Нахобова 29. 03 — кап. Ключарев и другие, в Петропавловске 17. 03 был расстрелян руководитель восстания прапорщик Ткаченко. В Томске в мае были арестованы служившие в красных частях штабс-капитан Николаев, поручики Максимов и Златомрежев, прапорщик Иванов, в Ишиме — часть офицеров-членов местной подпольной организации, в Омске 29. 05 — прибывшие для связи с подпольем 4 анненковских офицера, в начале июня ряд офицеров был арестован в Красноярске. В конце марта-начале апреля 1918 г. произошел «погром буржуазии» в Благовещенске, в ходе которого погибло до 1500 офицеров, служащих и коммерсантов. «В Благовещенске, — писал ген. Нокс, — были найдены офицеры с граммофонными иглами под ногтями, с вырванными глазами, со следами гвоздей на плечах, на месте эполет, их вид был ужасен». 15. 06 в Хабаровске был раскрыт офицерской заговор, связанный с «Комитетом защиты родины и Учредительного Собрания» в Харбине.

Семиреченское казачество сразу не признало большевиков, но строевое офицерство с полками прибыли на родину довольно поздно; в феврале, когда атаманом был избран полковник Ионов, время было упущено и область сильно большевизирована. Атаман был арестован, но казаками во главе с сотником Бортниковым после налета на Верный освобожден. В Ташкенте после анти-большевистского восстания массовые расстрелы начались в ночь на 21 января 1919 г., когда было перебито свыше 2500 ч, и продолжались в течение всего года. По другим данным, в течение первой недели убито до 6 тыс. чел., а затем арестовано до 700, ежедневно по 10–12 убиваемых в тюрьме.

Положение офицеров на территориях, прочно контролировавшихся большевиками Центр, Поволжье, Урал), было потенциально не менее опасно. Здесь они не вырезались в массовом порядке в первые месяцы после октябрьского переворота, как в районах военных действий, но зато за весну и лето 1918 г. были в большинстве выявлены и находились в поле зрения советских властей, которым впоследствии не составило труда их арестовать. Спасаясь от преследований, многие офицеры старались раствориться среди массы населения, отказываясь от своего прошлого и профессии и выдавая себя за унтер-офицеров и солдат. На местах все офицеры брались на учет, причем им вменялось в обязанность регулярно являться к комиссарам и отмечаться, на документах у них ставился штамп «бывший офицер». Этим офицеры ставились в положение изгоев, т. к. подобный штамп служил чем-то вроде знака на халате заключенного. В предписаниях ЧК относительно донесений с мест постоянно подчеркивалась необходимость указывать, сколько в данном городе, уезде и т. д. находится бывших офицеров. В воспоминаниях одного из лиц, состоявших на советской службе в военных органах в Петрограде, есть характерный диалог (он пришел в ЧК ходатайствовать за одного из арестованных): «Когда тов. Чурин прочел документы, он заявил: Да послушайте, ведь этот же господин бывший офицер. — Да, во время войны он был офицером. — Так что ж вы хотите? Этим все сказано. — Но помилуйте, товарищ, я думаю, что принадлежность к офицерскому сословию не является еще достаточной причиной, чтобы держать человека четыре месяца без допроса. — Я не понимаю, что вы от меня хотите? Вы же слышали, что этот человек бывший офицер. — По-моему, это еще не преступление. — Как вы можете мне говорить такие вещи? Если вы революционер, то вы не должны так говорить».

Следует иметь в виду, что большевистскими указами офицеры были лишены всех видов пенсий (в т. ч. и эмеритальных, т. е. состоявших из отчислений от жалованья в период службы) и, таким образом, те из них, кто не имел гражданской профессии (т. е. все кадровые офицеры), — всяких средств к существованию. В этих условиях, особенно учитывая, что квартиры и дома многих из них были либо разграблены, либо реквизированы большевиками, офицерском и их семьям часто приходилось не только искать средства к пропитанию, но и ютиться по углам. Чтобы прокормить семью, офицерам приходилось устраиваться работать грузчиками, чернорабочими, торговать гуталином и спичками, продавать домашние вещи и т. д. Типичной для офицера этого времени является история полковника Н. Н. Стогова: «Октябрьская революция застала его на фронте. Дивизия распалась, с него сорвали погоны. Только случайно он не сделался жертвой солдатского самосуда. Дома, в провинции, опасно было высунуть нос на улицу, того и гляди, прикончили бы как калединского агента незаметно для себя он перешел на нелегальное положение, отрастил, чтобы не быть узнанным, бороду, оделся Бог весть во что…». М. А. Нестерович, везшая переодетых офицеров в Оренбург, рассказывала: «В Пензе наши офицеры отправились с матросами на базар, будто за водкой, а на самом деле — искать офицеров, чтобы спасти. Нелюбовский подлинно смахивал на большевика и дурачил матросов, почтительно слушавшихся его. Он привел с собой босого офицера, оказавшегося поручиком Трофимовым, бежавшим из Ташкента, — совсем полусумасшедшего вида… В одном из купе лежал какой-то босяк. Я почувствовала, что это тоже офицер и тотчас успокоила его — свои, дескать. Действительно мнимый солдат рассказал, что дрался под Ташкентом и что избитого и голого его взяла с собой партия дезертиров. Рассказывая, он не выдержал — расплакался». Астрахань перешла в руки большевиков 24 января 1918 г. после кровавой расправы с офицерством и буржуазией. Войсковой атаман ген. Бирюков арестован и вскоре расстрелян в Саратове. В Астраханской тюрьме с весны до осени 1918 г. находилось свыше 100 офицеров.

Как единодушно свидетельствуют все очевидцы, в настроениях офицерства, оказавшегося под властью большевиков, преобладали пассивность и апатия. В то же время существовало почти всеобщее убеждение, что большевистский режим не может продержаться долго и падет либо сам собою, либо кем-то будет свергнут. Поэтому враждебно-настороженное ожидание чаще всего не выливалось в стремление немедленно начать борьбу. В Москве при объявлении регистрации (14. 08. 1918 г.) в манеж Алексеевского училища в Лефортово явилось свыше 17 тыс. офицеров, которые тут же арестовывались, и многие из них нашли свой конец в тире соседнего Астраханского гренадерского полка. Вот как описывает эту регистрацию один из офицеров: «На необъятном поле была громадная толпа. Очередь в восемь рядов тянулась за версту. Люди теснились к воротам училища как бараны на заклание. Спорили из-за мест. Досадно было смотреть на сборище этих трусов. Они-то и попали в Гулаги и на Лубянку. Пусть не жалуются… Офицеров объявили вне закона. Многие уехали на юг. Знакомые стали нас бояться». В Москве было посажено в тюрьмы 15 тыс. офицеров, причем 10 тыс. из них сидели еще к январю 1919 г. . «Все жившие в Петербурге в первую половину 1918 года, должны помнить, что в те дни пред-ставляла собой обывательская масса… полная апатия, забитость и во многих случаях просто трусость невольно бросались в глаза. Множество молодых, здоровых офицеров, торгуя газетами и служа в новых кафе и ресторанах, не верило в долговечность большевиков, еще меньше верило в успех восстания и возлагало все свои надежды на занятие Петербурга… немцами». В Самаре к началу 1918 г. было около 5 тыс. офицеров, но в организацию из них входило очень мало.

Офицер, живший в Казани в начале 1918 г. вспоминал: «Город задыхался от зверств и ужасов Чека. Сотнями расстреливались невинные русские люди только потому, что они принадлежали к интеллигенции. Профессора, доктора, инженеры, т. е. люди, не имевшие на руках мозолей, считались буржуями и гидрой контр-революции. Пойманных офицеров расстреливали на месте. В Казань приехал главнокомандующий красной армией Муравьев. Он издал приказ, требующий регистрации всех офицеров. За невыполнение такового — расстрел. Я видел позорную картину, когда на протяжении 2–3 кварталов тянулась линия офицеров, ожидавших своей очереди быть зарегистрированными. На крышах домов вокруг стояли пулеметы, наведенные на г. г. офицеров. Они имели такой жалкий вид, и мне казалось — закричи Муравьев: «Становись на колени!» — они бы встали. Таких господ офицеров мы называли «шкурниками». Им было наплевать на все и всех, лишь бы спасти свою собственную шкуру. Им не дорога была честь, а также и Родина. Другая же часть офицерства осталась верной своему долгу, на регистрацию не пошла, а предпочла уйти в подполье, а также и в Жигулевские леса, в надежде, что скоро настанет время, и мы сумеем поднять наш русский народ и совместно с ним уничтожить этого изверга. У этих офицеров был один лозунг — борьба против большевиков. Создавались различные тайные организации, но все они быстро разоблачались, т. к. не было опыта в конспирации, да зачастую офицеры из первой группы — шкурники — продавали своих же братьев офицеров за какую-либо мзду». В Казани тогда было зарегистрировано 3 тыс. офицеров.

Психологический шок от крушения привычного порядка также в огром-ной мере способствовал гибели офицерства. «Начинаются аресты и расстрелы… и повсюду наблюдаются одни и те же стереотипные жуткие и безнадежные картины всеобщего волевого столбняка, психогенного ступора, оцепенения. Обреченные, как завороженные, как сомнамбулы покорно ждут своих палачей! Со вздохом облегчения встречается утро: в эту ночь забрали кого-то другого, соседа. знакомого… кого-то другого расстреляли… Но придет ночь и заберут и их! Не делается и того, что бы сделало всякое животное, почуявшее опасность: бежать, уйти, скрыться! Пребывание в семье в то время было не только бессмысленным, но и прямо преступным по отношению к своим близким. Однако скрывались немногие, большинство арестовывалось и гибло на глазах их семей…» Один из очевидцев так вспоминал о начале террора в Петрограде (сентябрь 1918 г.): «Вблизи Театральной площади я видел идущих в строю группу в 500–600 офи-церов, причем первые две шеренги арестованных составляли георгиевские кавалеры (на шинелях без погон резко выделялись белые крестики)… Было как-то ужасно и дико видеть, что боевых офицеров ведут на расстрел 15 мальчишек красноармейцев!».

К превентивным арестам генералов и офицеров, в т. ч. и тех, которые были отстранены еще после февраля 1917 г., большевики приступили сразу после переворота, чтобы обезопасить себя от возможных выступлений, и часть расстреливалась (в Гангэ, например, был расстрелян командир дивизии подводных лодок Балтийского флота контр-адмирал Владиславлев). В конце 1917 — самом начале 1918 г. некоторые арестованные офицеры еще иногда освобождались, что было вызвано необходимостью использовать их против наступавших немцев (например, схваченные в январе члены «Петроградского союза георгиевских кавалеров»), но с конца января это перестало практиковаться. Расстреливались не только те, кто отказывался служить, но и служившие новой власти (как поступили 21 июня 1918 г. с выведшим Балтийский флот из Гельсингфорса адмиралом А. М. Щастным, чья жизнь была цинично принесена в жертву, чтобы оправдаться перед немцами, которым по договору должны были передать флот.). Не были оставлены вниманием и некоторые отставные видные военачальники, уничтоженные одними из первых. Например, в конце 1917 г. был арестован и убит живший с семьей в Смоленске бывший командующий Западным фронтов генерал от инфантерии А. Е. Эверт, генерал от инфантерии Н. Н. Янушкевич был убит конвоирами по дороге в Петроград, та же участь постигла жившего в Таганроге генерала от кавалерии П. К. Ренненкампфа, генералы от инфантерии Н. В. Рузский и Радко Дмитриев были уничтожены в Пятигорске. А. А. Брусилов, раненный в ходе октябрьских боев в Москве, по возвращении из лечебницы, пока не согласился перейти на службу к большевикам, два месяца провел в тюрьме и еще два — под домашним арестом.

В Москве расстрелы офицеров-участников сопротивления начались уже на следующий день после капитуляции полковника Рябцева: некоторые были вопреки обещаниям сразу отправлены в тюрьмы, а остальных начали арестовывать на другой день. С 20-х чисел ноября террор с каждым днем усиливался, расстреливали не только офицеров, но и их семьи, в начале декабря положение ухудшалось с каждым часом, расстрелы умножались, к 1 января уже непрерывно, день и ночь, расстреливали офицеров и интеллигентов. Так продолжалось до осени, об отдельных расправах сообщалось в газетах. Сообщениями об арестах офицеров газеты были полны всю первую половину 1918 г. Сообщалось, в частности, что много офицеров было арестовано 17. 02 в Чите, 20. 02 в Муроме, Коврове и Нижнем Новгороде, имеется масса известий об арестах и убийствах одиночных офицеров или небольших их групп. Летом подобные сообщения учащаются. 23 июня сообщалось о расстреле офицеров в Ельце, 1 июля — об аресте на московском вокзале отправлявшихся в Вологду 45 офицеров, 5. 07 — об арестах офицеров в Рязани, 28. 07-400 добровольцев, собиравшихся на французский фронт, 2. 08 — о расстреле 4 офицеров в Москве, 4. 08-9 офицеров на Восточном фронте, 8. 08 — об аресте нескольких офицеров в Кунгуре, 10. 08 о расстреле в Московской губ. служивших в Красной армии 7 офицеров, 13. 08 о расстреле служивших в Красной армии офицеров в Витебске, Петровске и Моршанске и 10 гвардейских офицеров в Рыбинске, 19. 08 — об аресте 15 офицеров в Городке Витебской губ., 25. 08 — о расстреле нескольких офицеров в Костроме, 24–26. 08 — об аресте более 100 и расстреле 5 офицеров в Москве, 27. 08 — об аресте 30 офицеров в Великом Устюге, 28. 08 — о расстреле 2 офицеров во Владимире и т. д.

«Красный террор», направленный против всех потенциальных врагов их власти и официально объявленный большевиками 2 сентября 1918 г. (а фактически начатый сразу после захвата власти), всей своей силой обрушился прежде всего на офицеров. В приказе НКВД, телеграфированном всем губерниям, говорилось: «Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейших попытках сопротивления или движения в белогвардейской среде должен приниматься безоговорочно массовый расстрел. Местные губисполкомы должны проявить в этом направлении особую инициативу. Все означенные меры должны быть проведены незамедлительно.» В циркулярном письме ВЧК от 17 декабря 1918 г., предписывавшем взять на учет все «буржуазное населения», могущее быть заложниками, видное место занимали офицеры и их семьи. Причем и позже, когда оставшихся офицеров стали мобилизовывать в Красную армию, они продолжали относиться к этой категории населения, и семья такого призванного офицера могла быть взята в заложники и расстреляна, как это многократно и случалось. Причем уничтожению офицеров большевиками придавалось большее значение, чем даже их использованию в целях сохранения своей власти (когда отвечавший за комплектование армии Троцкий в октябре потребовал освободить всех офицеров, арестованных в качестве за-ложников, ЦК 25 октября отверг это требование).

Официальные данные ЧК о расстрелянных не отражают, разумеется, и 10 % реальной цифры. По ним получается, что за 1918 г. было расстреляно 6185 чел. (в т. ч. за первую половину года 22), а всего за три года — 12733; в тюрьмы было посажено в 1918 г. 14829 чел., в концлагеря — 6407 и заложниками взято 4068 (в 1919 г. — 5491). Не говоря о том, что помимо приговоров ЧК, к кото-рым относятся эти данные (охватывающие, к тому же, возможно, не все местные органы ЧК), по существующим инструкциям «контрреволюционеры» подлежали расстрелу на месте, каковым образом и была уничтожена масса людей, оставшихся даже неопознанными (кроме того, помимо ЧК расстрелы производились по приговорам ревтрибуналов и военных судов). Но главное, что лишает приводимые цифры всякой достоверности как сколько-нибудь полные, — тот факт, что массовые расстрелы проводились ЧК задолго до официального объявления красного террора (сотнями, например, по казанской организации, ярославскому делу и множеству других), т. е. тогда, когда было расстреляно, якобы, всего 22 человека. По подсчетам С. П. Мельгунова по опубликованным в советских же (центральных и некоторых провинциальных) газетах случайным и очень неполным данным за это время расстреляно было 884 человека. Более чем за два месяца до официального провозглашения террора Ленин (в письме Зиновьеву от 26 июня 1918 г.) писал, что «надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример которого решает». Да и по сведениям самих большевистских газет нетрудно убедиться, что расстрелы ЧК, во-первых, начались задолго до (объявленного позже первым) расстрела офицеров л. — гв. Семеновского полка братьев А. А. и В. А. Череп-Спиридовичей 31 мая 1918 г., а, во-вторых, количество расстрелянных по публикуемым спискам намного превышает объявленое позже. В крупных городах по наблюдениям очевидцев расстреливалось ежедневно несколько десятков че-ловек (в Киеве, в частности, по 60–70). Наконец, по многочисленным свидетельствам, в списки включались далеко не все расстрелянные. По делу Щепкина в Москве в сентябре 1919 г. было расстреляно более 150 ч при списке в 66, в Кронштадте в июле того же года 100–150 при списке в 19 и т. д. За три первые месяца 1919 г. по подсчетам газеты «Воля России» было расстреляно 13850 ч. В январе 1920 г. накануне провозглашения отмены смертной казни (формально с 15. 01 по 25. 05. 1920 г., но которую никто, конечно, на деле не отменял — сами «Известия сообщали о расстреле с января по май 521 чел.) по тюрьмам прошла волна расстрелов, только в Москве погибло более 300 ч, в Петрограде — 400, в Саратове — 52 и т. д. По официальным данным одни только военно-революционные трибуналы с мая по сентябрь 1920 г. расстреляли 3887 ч.

Хотя террор был официально объявлен 2 сентября, массовые расстрелы начались еще накануне. Представление о его ходе дают отрывочные сообщения с мест (отражающие, понятно, лишь очень небольшую часть репрессий). Здесь приводятся только те сообщения, где встречаются прямые указания на офицеров, но абсолютное их большинство не называет состав расстрелянных, а только общую цифру и общую характеристику типа «заложники», «контрреволюционеры», «буржуи», «враги пролетариата» и т. п. В это время офицеры составляли среди расстрелянных больший процент, чем в дальнейшем, особенно в 1919 г. Их арестовывали и расстреливали в первую очередь. Первые сведения о терроре, передовая статья советского официоза комментировала так: «Со всех концов поступают сообщения о массовых арестах и расстрелах. У нас нет списка всех расстрелянных с обозначением их социального положения, чтобы составить точную статистику в этом отношении, но по тем отдельным, случайным и далеко не полным спискам, которые до нас доходят, расстреливаются преимущественно бывшие офицеры… Представители буржуазии в штатском платье встречаются лишь в виде исключения».

В Нижнем Новгороде еще 1. 09 расстрелян 41 ч, в т. ч. 21 офицер, а 10. 09 арестовано еще около 700 офицеров, в Пензе 5. 09 арестовано 160 офицеров, 22. 09 — еще около 200 и расстреляно 5, 6. 10 расстреляно 152 чел., в Вятке 22. 09 арестовано 70 и расстреляно 23 ч, в большинстве офицеров. В сентябре-октябре сообщения об арестах и расстрелов офицеров поступали также из других гу-бернских центров — Витебска, Могилева, Владимира, Пскова, Астрахани (11), Воронежа, Рязани, Костромы, Вологды (30 чел.), Тамбова (23), Петрозаводска, Смоленска (12), Ярославля (52), Перми (17, потом 50), Твери (130 чел.), и множества уездных городов: Жиздры, Порхова, Мещовска, Борисоглебска, Вязьмы, Козельска, Инсара, Чембара, Белого, Юрьева, Острогожска, Вышнего Волочка (22), Клина, Брянска, Малоярославца, Демянска, Невеля, Великих Лук, Городка, Повенца, Наровчата, Лихвина, Боровичей, Липецка (30), Почепа, Нижнего Ло-мова (около 30), Ардатова (32), Арзамаса (14), Красноуфимска, Осинского уезда, штаба Северо-Восточного фронта (около 20), а также о расстрелах офицеров, производимых ЧК Западной области, Беленихинской и Чориковской пограничными, Мурманской железнодорожной (260) ЧК и т. д. Они охватывают лишь некоторые случайные списки, попавшие в «Известия ВЦИК», в каждом городе таковые публиковались неоднократно.

В ряде городов (Усмани, Кашине, Шлиссельбурге, Балашове, Рыбинске) были схвачены все находившиеся там офицеры. В Сердобске офицеры и интеллигенция были расстреляны поголовно, в Чебоксарах эти категории также были все перебиты в ходе устроенной «Варфоломеевской ночи». В Пензе было расстреляно 156 офицеров. В Царицыне в середине сентября расстреляны десятки офицеров. После прихода белых только на одном из кладбищ обнаружено 63 трупа, преимущественно офицеров. В Астрахани уже к началу апреля 1919 г., когда террор еще далеко не закончился, насчитывалось 4 тыс. жертв. С начала 1919 г. центральные газеты стали публиковать меньше сообщений о расстрелах, поскольку уездные ЧК были упразднены и расстрелы сосредоточились в основном в губернских городах и столицах. В 1919 г. большая часть сообщений касалась офицеров, служивших в красных частях, например, 5 в Саратове 10. 09, 5 в Пензе 16. 08.

В Петрограде с объявлением «красного террора» 2 сентября 1918 г. по официальному сообщению было расстреляно 512 ч (почти все офицеры), однако в это число не вошли те сотни офицеров, которых расстреляли в Кронштадте (400) и Петрограде по воле местных советов и с учетом которых число казненных достигает 1300. Кроме того, как сообщал лорду Керзону английский священник Ломбард, «в последних числах августа две барки, наполненные офицерами, потоплены и трупы их были выброшены в имении одного из моих друзей, расположенном на Финском заливе; многие были связаны по двое и по трое колючей проволокой». По кораблям Балтийского флота ходили агенты ЧК и по указанию команды выбирали офицеров, которых уводили на расстрел. Один из уцелевших вспоминал: «Когда утром я поднялся на мостик — я увидел страшное зрелище. Откуда-то возвращалась толпа матросов, несших предметы офицерской одежды и сапоги. Некоторые из них были залиты кровью. Одежду расстрелянных в минувшую ночь офицеров несли на продажу». В Москве за первые числа сентября расстреляно 765 ч, ежедневно в Петровском парке казнили по 10–15. В газеты время от времени попадали сообщения о небольших партиях расстрелянных. Таковые же встречались на протяжении конца 1918 и всего 1919 г.: 3 и 19 декабря, 24 января, 4 и 12 февраля (13 кадровых офицеров), 23 марта, 12 апреля, 1, 5 и 10 мая, 23 и 28 сентября, 20 декабря, 18 февраля 1920 г. и т. д.

В 1919 г. террор, несколько ослабевший в центральной России за существенным исчерпанием запаса жертв и необходимостью сохранения жизни части офицеров для использования их в Красной армии, перекинулся на занятую большевиками территорию Украины. «Рутинные» расстрелы начинались сразу по занятии соответствующих городов, но массовая кампания, подобная осенней 1918 г., началась летом, когда белые войска перешли в наступление и начали очищать Украину от большевиков: последние торопились истребить в еще удерживаемых ими местностях все потенциально враждебные им элементы (действительно, украинские города дали белым массу добровольцев, перешло и множество офицеров, служивших в красных частях на Украине).

25. 07. 1919 г. в «Известиях ВЦИК» было объявлено, что по всей Украине организуются комиссии красного террора и предупреждалось, что «пролетариат произведет организованное истребление буржуазии». В Киеве сообщения о расстрелах офицеров появлялись уже в марте. Перед взятием его добровольцами в течение двух недель было расстреляно около 14 тыс. ч. Другие источники называют в Киеве 3 тыс. расстрелянных всеми 16 киевскими ЧК или свыше 12 тыс. Во всяком случае комиссии ген. Рерберга удалось установить имена 4800 ч; последний список от 16. 08 включал 127 фамилий. В день оставления города было расстреляно 1500 ч в Лукьяновской тюрьме, а часть заложников, в т. ч. офицеров, отказавшихся служить в Красной армии, вывезена на север. Одно из помещений киевской ЧК выглядело, по рассказам очевидцев, так: «Большая комната, и посредине бассейн. Когда-то в нем плавали золотые рыбки… Теперь этот бассейн был наполнен густой человеческой кровью. В стены комнаты были всюду вбиты крюки, и на этих крюках, как в мясных лавках, висели человеческие трупы, трупы офицеров, изуродованные подчас с бредовой изобретательностью: на плечах были вырезаны «погоны», на груди — кресты, у некоторых вовсе содрана кожа, — на крюке висела одна кровяная туша. Тут же на столике стояла стеклянная банка и в ней, в спирту, отрезанная голова какого-то мужчины лет тридцати, необыкновенной красоты…»

В Мариуполе после занятия его большевиками в марте 1919 г. найденные офицеры были изрублены на месте. В Екатеринославе до занятия белыми погибло более 5 тыс. чел., в Кременчуге — до 2500. В Харькове перед приходом белых ежедневно расстреливалось 40–50 ч, всего свыше 1000. Ряд сообщений об этих расстрелах появлялся в «Известиях Харьковского Совета». В Чернигове перед занятием его белыми было расстреляно свыше 1500 ч, в Волчанске — 64. В Одессе за три месяца с апреля 1919 г. было расстреляно 2200 ч (по официальному подсчету деникинской комиссии — 1300 с 1. 04 по 1. 08), ежедневно публиковались списки 26, 16, 12 и т. д. расстрелянных, причем действительное число бывало обычно больше: когда писали о 18 — было до 50, при списке в 27 — до 70; летом каждую ночь расстреливали до 68 ч. Всего на Юге в это время число жертв определяется в 13–14 тысяч.

Судить о том, какую долю от жертв красного террора составляли офицеры, можно только по отдельным публиковавшимся спискам, в которых обозначена социальная принадлежность казненных (в большинстве списков указания на нее отсутствуют). Следует также иметь в виду, что о расстрелах участников крестьянских восстаний, всегда отличавшиеся массовостью, вообще редко писали, и эта категория в публиковавшихся списках вообще почти не представлена, равно как и заложников, расстрелянных при возникновении таких восстаний (в Меленках, например, в 1919 г. после крестьянского восстания расстреляно было 260 заложников. В число заложников в сельских местностях включались обычно все местные помещики и офицеры, но большинство было все-таки крестьянами.

Расстрелянные во второй половине 1918 г. 5004 чел., сведения о которых собрал Мельгунов, распределяются так: интеллигентов 1286, офицеров и чиновников 1026, крестьян 962, обывателей 468, неизвестных 450, уголовников 438, по должности 187, слуг 118, солдат 28, буржуазии 22, священников 19. Деникинская комиссия установив профессию 73 чел. из 115 по расстрелам Николаевской ЧК, констатировала, что из них 17 офицеров, 8 буржуазии и священников, 15 интеллигентов и 33 чел. рабочих и крестьян. Среди 83 расстрелянных в октябре 1918 г. в Пятигорске 66 офицеров, из 21 в мае-июне 1918 г. в Ейске — 10, из 49 13. 07. 1919 г. в Одессе — 14, По отдельным газетным спискам данные таковы — 1918 г.: Нижний Новгород 1. 09 — из 41–21, Петровск 17. 08 из 8–5, Петроград 6. 09 из 476–426, Московская губ. 10. 08 из 12-6, 17. 09 из 28–10, 20. 10 из 12-6, Воронеж 8. 10 из 15-3, Пермь 11. 09 из 42-9, Пермь 9. 10 из 37-5, Тверь 10. 10 из 38–10, Тамбов 25. 09 из 40–23, Западная обл. 22. 10 из 15-9, Москва 16. 12 из 27–12; 1919 г.: Чернигов 31. 07 из 12-4, по делу «Национального Центра» 23. 09 из 67–39, Москва 28. 09 из 21-6, Саратов 10. 09. 1919 из 17-5, Пенза 16. 08 из 21-5. Обращает на себя внимание, что в 1919 г. доля офицеров резко падает. Это объясняется как тем, что их уже к тому времени почти не осталось, т. к. они расстреливались в первую очередь и погибли в основном осенью 1918 г., а остальные были призваны в армию.

Члены семей офицеров расстреливались на тех же основаниях, что и сами офицеры, причем иногда в полном составе, вплоть до детей. Например, в мае 1920 г. в Елисаветграде за сына-офицера была расстреляна его мать и 4 дочери 3–7 лет. В мае 1919 г. сообщалось о взятии заложниками жен и детей 11 офицеров 10-й стрелковой дивизии, перешедших к белым. Как отмечалось в докладе ЦК Российского Красного Креста: «Жена, мать, дочь офицера бросаются в тюрьму, расстреливаются. Иногда это происходит потому, что офицер исчез. Есть подозрение, что он перешел к белым. Иногда офицер уже давно убит, а родных все-таки берут в плен, потому что весь офицерский клас держится под подозрением». Часть офицеров перед смертью подвергалась пыткам. В Одессе, в частности, офицеров истязали, привязывая цепями к доскам, медленно вставляя в топку и жаря, других разрывали пополам колесами лебедок, третьих опускали по очереди в котел с кипятком и в море, а потом бросали в топку. Вообще, примеры различных пыток и издевательств можно приводить бесконечно. Офицерам пришлось их испытать как и всяким другим жертвам террора. Об этом собран огромный материал, но здесь нет возможности углубляться в эту тему.

В зарубежной печати получили широкое хождение такие, например, данные, характеризующие общие итоги террора: 28 епископов, 1219 священников, 6 тыс. профессоров и учителей, 9 тыс. врачей, 54 тыс. офицеров, 260 тыс. солдат, 70 тыс. полицейских, 12 950 помещиков, 355250 интеллигентов, 193290 рабочих и 815 тыс. крестьян (т. е. всего около 1777 тыс. чел.). Деникинская комиссия также насчитала 1,7 млн. жертв.


Кто пишет курсовые дипломы на заказ "Академикс".