Стратегическое руководство

Переходя к оценке русского полководчества, будем кратки: его не существовало. Русской армии не хватало головы. Прежде всего потому, что она имела сразу несколько голов.

Абсурдное учреждение фронтов — результат стратегического недомыслия привело к тому, что русская армия получила сразу трех главнокомандующих, впоследствии даже четырех и пятерых. Сколько голов, столько умов — и в результате ни одного ума… По мысли своих изобретателей — Куропаткина в 1902 году, Юрия Данилова в 1912 году — фронты должны были облегчить ведение войны Ставкой. В действительности эти стратегически безобразные организмы стали непроницаемым средостением между Ставкой и действовавшими армиями.

Гипертрофия фронтов, начальники коих, наименованные главнокомандующими, получили совершенно неслыханные права и преимущества в области ведения войны, привела к полной анархии и разнобою. Северный удельный князь знать не желал юго-западного удельного князя, тот и другой мало считались с великим князем, авторитет которого как Верховного главнокомандующего игнорировался удельно-вечевой хартией Положения о полевом управлении войск 1914 года. В первый год войны наши армии сплошь да рядом выполняли одновременно два, а то и три плана — Ставки и фронтов, то есть трех главнокомандовавших, тогда как иной раз и каждого из них в отдельности было достаточно для совершенного поражения по всем правилам схоластики. Во второй и третий год, при Алексееве, роль Ставки свелась к регистрации планов трех главнокомандовавших фронтами, воевавших каждый по-своему.

Деятельность Ставки за все время войны до революционного развала распадается на три периода, соответствующие, в общем, трем кампаниям императорской армии.

В кампанию 1914 года ею руководит стремление действовать активно безудержная фантазия наступления в сердце Германии. В директивах Ставки этого периода совершенно не чувствуется стратегии (ибо ничего не говорится о сокрушении живой силы врага). Все сводится к мечтаниям над школьной картой Европы, на которой назначаются различные воображаемые линии и призрачные рубежи (Ярочин — Кемпен — Каттовиц — Освечин).

Вся эта стратегия вне времени и вне пространства неукоснительно срывается — иногда неприятелем (Лодзь), но чаще всего удельными князьями фронтов. Эти последние упорно не желают считаться с директивами из Барановичей, а то навязывают Ставке свои собственные планы. Следствие — либо компромисс, либо одновременное выполнение двух, а то и трех взаимно друг друга исключающих операций, вроде наступления по трем расходящимся направлениям; и в Восточную Пруссию, и на Берлин, и в Карпаты. Военное искусство и военная наука не терпят безнаказанного над собою издевательства и мстят нам за это всю кампанию 1914 года.

В кампанию 1915 года мистика наступления в сердце Германии сменяется мистикой Ни шагу назад!. Армиям приказывается стоять и умирать. Результат утрата пятнадцати губерний и трех миллионов бойцов: полный разгром нашей вооруженной силы и отступление куда глаза глядят, что вызывает смену верховного командования.

Наконец, в кампанию 1916 года вся работа Ставки сводится к переговорам, уговорам и разговорам…

Следует заметить, что управляй Ставка непосредственно армиями, то при всем ее неумении события сложились бы иначе — и притом в лучшую для нас сторону. В самом начале войны удалось бы избежать Танненберга, бывшего делом рук штаба Северного фронта в большей степени, чем Гинденбурга. А в Галиции удалось бы нанести сокрушительный удар австро-венгерской вооруженной силе, направив 3-ю армию во фланг и в тыл Ауффенбергу. Повелительный окрик великого князя произвел бы на генерала Рузского совершенно другое впечатление, чем невнятные упрашивания младшего в чине Алексеева.

В общем, всю войну судьбами русской армии и России вершил гофкригсрат, проявлявшийся то в виде совещаний главнокомандующих (в великокняжеский период), то в виде бесконечных бесед по прямому проводу (в алексеевские времена). Исключительно вредная инстанция фронтов парализовала всю русскую стратегию Мировой войны.

Порочной организации соответствовала порочная система управления войсками из глубокого тыла путем расплывчатых и неопределенных директив, всегда опережавшихся событиями на фронте. Система директив, заведенная Мольтке-старшим, соответствовала своей эпохе — второй половине XIX века. В условиях большой войны XX столетия она оказалась неприменимой и анахроничной. Главнокомандовавшие в Мировую войну располагали такими средствами лично влиять на ход операций, о каких не мог подозревать Мольтке-старший. Телефон и автомобиль давали возможность тесного личного общения с исполнителями, постоянного контроля событий и властного вмешательства полководца всякий раз, когда он замечал, что его план может быть сорванным превратным толкованием либо своеволием подчиненного.

Русская Ставка так же не осознала этого изменения условий войны, как не уразумел его Мольтке-младший, державшийся заветов своего дяди яко слепой стены. Система отдачи директив привела германскую армию к поражению на Марне и дважды лишила нас победоносного окончания войны, помешав вывести из строя Австро-Венгрию в августе 1914-го и в мае — июне 1916 годов. Управление войсками издалека — будь то Мольтке-младший из Кобленца и Люксембурга или русская Ставка из Барановичей и Могилева — ведет в условиях современной войны к неизбежному поражению.

Методы 1866 и 1870 годов — отдача по телеграфу издалека директив — отжили свой век. Первым осознавшим это был генерал Жоффр. Оттого французское командование и было единственным, выдержавшим экзамен Мировой войны. Русской военной мысли, совращенной с национального своего пути, осознать это изменение не было дано. Благоговение перед Мольтке возводило его учение в степень непреложных догматов, а его методы считало извечными истинами.

Злополучные русские рационалисты не подозревали, что в открывшийся век чудес техники бессмертный образ Румянцева и его Стой, ребята! окажется куда более современным, чем образ великого молчальника в тиши своего кабинета за сотни верст от полей сражения! При условии, конечно, что это Стой, ребята! будет сказано не дрогнувшему под ятаганами гренадерскому каре, а потерявшим сердце либо сбитым с толку командующим армиями и командирам корпусов…

Стратегическая анархия, порожденная учреждением нелепых фронтов с их удельными князьями-главнокомандующими, не привела бы к добру даже при наличии во главе этих бессмысленных организмов даровитых военачальников. Окажись в России полководец — его талант был бы в значительной степени сведен на нет антиполководческим и глубоко порочным Положением о полевом управлении войск 1914 года.

Но полководца в России не нашлось. Фронты возглавили деятели маньчжурского и даже ниже маньчжурского уровня. Жилинский, Рузский, Иванов и Эверт могли погубить любую армию, свести на нет любую победу, обратить в катастрофу самую незначительную неудачу. Лучших мишений, лучших соломенных чучел для рубки Гинденбургу было невозможно желать — и прусский фельдмаршал всю свою удивительную карьеру построил на этих русских ничтожествах, пройдя по их головам, как по торцовой мостовой к высотам почестей и власти. Хуже всего было то, что при этом была брошена тень на ту безупречную репутацию, которой столетиями пользовались в мире российские войска. Этого позора Россия своим недостойным военачальникам никогда не простит.

Исключительно плохой подбор главнокомандовавших фронтами парализовывал работу командовавших армиями. Из их среды выдвинулся ряд способных и волевых военачальников — Лечицкий, Плеве, Гурко, Щербачев, Флуг, Радко-Дмитриев. Они еще не то дали бы, но что могли они сделать с такими главнокомандующими, как Иванов и Рузский! Их полководческое творчество было связано по рукам и ногам: генерал Флуг был, например, отрешен от армии за то, что посмел одержать победу вопреки штабу фронта, где Рузский и Бонч-Бруевич заранее полагали разыграть сражение вничью.

Удовлетворительно себя зарекомендовали Сахаров в Леш. Что касается отличных войсковых начальников — Радкевича, Горбатовского и особенно Каледина, — то пост командующего армией был создан явно не для них. Отдельно отметим генерала Ренненкампфа — способного и любимого всеми своими подчиненными военачальника. На его долю выпал тягчайший крест послужить козлом отпущения для двух преступно бездарных главнокомандовавших фронтом.

Остальные командовавшие армиями производили впечатление полной бесцветности. Плох был Безобразов. Еще хуже Рагоза. И совершенно невозможны слабодушный Самсонов и методичный Сивере. Руководство корпусами и дивизиями, за несколькими блестящими исключениями, было посредственно, несколько выровнявшись на второй год войны. Командиры полков, выступившие на войну, были, как правило, превосходны, и эту же характеристику можно дать всему нашему офицерству — как кадровому, так и прапорщикам первого года войны.

Отметим чрезвычайно вредное влияние Георгиевского статута 1913 года на войсковых начальников и войсковые штабы. Статут этот обратил орден св. Георгия в средство для делания карьеры, связав с заветным белым крестиком несоразмерные служебные преимущества и материальные выгоды. Георгиевский статут 1913 года развратил армию (в первую очередь и больше всего — штабы дивизий). Он создал неслыханный карьеризм и узаконил лживые донесения, ставшие язвой Действовавшей армии.

Исключительно плохой подбор офицерского состава оперативной части Ставки (куда автоматически переключились столоначальники Главного управления Генерального штаба, никогда не видевшие боя и не знавшие строя) был причиной того, что опыт войны совершенно не был разработан и войска два года не получали никаких наставлений. В июле 1916 года Ставкой было разослано в войска первое с начала войны наставление о действиях пехоты в бою. Оно рекомендовало атаку густыми массами и совершенно упускало из вида наличие у противника пулеметов. Книжки эти остались в частях войск неразрезанными. Честь и слава тем безвестным строевым подполковникам и капитанам и молодым офицерам Генерального штаба войсковых штабов, что, не ожидая ничьей указки, сами прорабатывали опыт боев, сами создавали свои уставы и наставления, нередко писанные собственною кровью… Они спасли армию от полного истребления.

В общем, подведя итоги нашему управлению войск, следует еще раз признать, что уроки Японской войны, оздоровившие русскую армию от взводных командиров до начальников дивизий, совершенно не пошли впрок нашему высшему командованию. Самоотверженная, как никогда еще в предыдущие войны, боевая работа войск им профанировалась и пропадала даром.

Наши победы были победами батальонных командиров. Наши поражения были поражениями главнокомандовавших. Вот причина той безотрадной обстановки, в которой протекло все участие России в Мировой войне.

* * *

И несмотря на эту безотрадную обстановку, преодолевая неслыханные препятствия, русская военная мысль продолжала работать. Работа эта вывела военное искусство из того тупика, в который его завела позиционная война. И русскому историку больно отметить, что этим творчеством воспользовались не вершители судеб русской армии, для которых военное искусство было закрытой книгой, а неприятель…

Это новое слово было сказано командиром VIII армейского корпуса генералом В. М. Драгомировым и вписано в историю военного искусства штыками подольцев и житомирцев 15 июля 1916 года под Кошевом.

Кошевское сражение составило в этой истории такую же эпоху, как Левктры, Канны, Моргартен, Рокруа, Полтава, Лейтен и Ульм. В тот же день искусство было поставлено на подобающее ему первое место, а техника подчинена тактике. И большим несчастием для русской армии было то, что замечательная инициатива Драгомирова не была надлежаще оценена и понята.

Но плагиаторский ум Людендорфа подхватил идею русского военачальника, применив ее к германским условиям, и Кошевский прорыв, повторенный в грандиозных размерах, нашел себе всемирное признание (как немецкий метод!) в германских наступлениях в Пикардии и на Шмен де Дам и в ответных ударах французского Скобелева — генерала Манжена — при Мери-Курселе и Суассоне.

Если высшим проявлением тактики в Мировую войну был Кошевский прорыв, то высшим проявлением оператики было Брусиловское наступление — одновременный удар в четырех местах, обеспечивший стратегическую внезапность. Два года спустя маршал Фош эмпирическим путем и совершенно самостоятельно нащупал тот же метод при выталкивании германских армий из Франции. За Брусиловым остается заслуга первого применения этой стратегической идеи и оперативного метода, применения, заметим, не эмпирически найденного, а интуитивно открытого.

Русский военный гений жил и проявлял себя где мог и как мог. Но в ту упадочную эпоху проявление творчества не ценилось людьми, на творчество не способными. Полководцы не были на полководческих местах — и судьбы России вверены были не им, а отданы в трясущиеся руки Рузского, Эверта и Алексеева…

* * *

Давление союзников — а именно Франции — сказывалось на русской стратегии тяжелым бременем.

Союзники наши имели полное право требовать наступления в Восточную Пруссию, и притом сколь можно скорейшего. Это было уже условлено существовавшей конвенцией и отвечало насущнейшим интересам самой России. Спасая Париж на полях Гумбиннена, мы прежде всего спасали самих себя. Связанные недобитой Австро-Венгрией, мы погибли бы от яростного удара тридцати победоносных германских корпусов Французского фронта. Обещав наступление неготовыми армиями уже на 14-й день, генерал Жилинский этим своим недомыслием сорвал весь план войны Германии. Русское недомыслие повлекло за собой германскую ошибку. Минус на минус дал плюс. Перейди мы границу Пруссии не на 14-й день, а на 21-й с хорошо устроенными войсками — никаких стратегических последствий наша восточнопрусская операция уже не имела бы. Торопливый наш поход в Восточную Пруссию полностью оправдан историей — и оправдан именно благодаря своей торопливости.

Французский главнокомандующий был в своем праве просить — и даже требовать — ускорения наступления русских армий германского фронта. Но он не был вправе навязывать нам свои соображения о походе на Берлин с левого берега Вислы, указывать нам маршрут с Мокотовского поля на Темпельгофский плац. Это не касалось генерала Жоффра.

Сознательно идя на риск сорвать план стратегического развертывания союзных армий, французский главнокомандующий совершал преступление. Но еще большее преступление совершил русский Верховный главнокомандующий, сразу подчинившийся этой чужой фантазии и разбивший 26 июля весь наш и так уже посредственный план стратегического развертывания. Во имя химеры похода от Варшавы на Берлин была ослаблена на два корпуса (Гвардейский и I армейский) армия Ренненкампфа, и с назначением XX корпуса в Пруссию было оголено опаснейшее люблинское направление Юго-Западного фронта. Не доведенная до конца Гумбинненская победа, едва не повлекшее общей катастрофы поражение нашей 4-й армии под Красником были результатом непрошеного вмешательства французского главнокомандующего в дела, его совершенно не касающиеся.

Второй случай вмешательства генерала Жоффра в русскую стратегию произошел в ноябре 1915 года на совещании в Шантильи. Французский главнокомандующий навязал нам идею наступления к северу от Припяти, тогда как слабое место неприятельского расположения было на нашем Юго-Западном фронте. Отсюда порочный план кампании 1916 года: нагромождение всех сил и средств на Западном фронте для заведомо безнадежного наступления, вдобавок и не состоявшегося, тогда как обещавшее полную победу наступление генерала Брусилова не смогло быть своевременно поддержано. Генерал Жоффр помыкал нашими главнокомандующими как сенегальскими капралами. Позволявшие так с собой обращаться наши злополучные стратеги показали тем самым, что лучшего и не заслуживают, но за все их ошибки страдать пришлось России.

* * *

Стратегический обзор Мировой войны на Восточном ее театре сам собой превращается в обвинительный акт недостойным возглавителям русской армии. Безмерно строг этот обвинительный акт. Безмерно суров был приговор, вынесенный историей. И еще суровее, чем современники, осудят этих людей будущие поколения. Людям этим было дано все, и они не сумели сделать ничего.

Составленный Юрием Даниловым по австрийской шпаргалке план стратегического развертывания был в первую же неделю еще ухудшен принятым в Ставке решением наступать одновременно по трем расходящимся направлениям. Распоряжайся судьбами наших армий неприятель, он не смог бы их поставить в более невыгодное исходное положение…

Доблесть войск дала нам победу в Галицийской битве. Она могла вывести из строя Австро-Венгрию и успешно закончить войну еще в сентябре — октябре. Но для этого надо преследовать разбитые неприятельские армии, а не задаваться планами осады никому не нужного Перемышля. Румянцев учил: Никто не берет города, не разделавшись прежде с силами, его защищающими. Суворов приказывал: В атаке не задерживай! Но их заветы были не для генерала Иванова и генерала Алексеева. Имея 24 дивизии несравненной конницы, они не затупили их пик и шашек о спины отступающего в расстройстве неприятеля и вместо беспощадного его преследования построили ему золотой мост. Война затянулась на долгие годы — и Россия этой задержки не выдержала.

Стоит ли упоминать о Польской кампании генерала Рузского в сентябре ноябре 1914 года? О срыве им Варшавского маневра Ставки и Юго-Западного фронта? О лодзинском позоре? О бессмысленном нагромождении войск где-то в Литве, в 10-й армии, когда судьба кампании решалась на левом берегу Вислы, где на счету был каждый батальон…

И, наконец, о непостижимых стратегическому — и просто человеческому — уму бессмысленных зимних бойнях на Бзуре, Равке, у Болимова, Боржимова и Воли Шилдовской?

Но величайший грех был совершен весною 1915 года, когда Ставка отказалась от овладения Константинополем, предпочтя ему Дрыщув и погубив без всякой пользы десантные войска на Сане и Днестре. Вывод из строя Турции предотвратил бы удушение России. Овладение Царьградом свело бы на нет ту деморализацию, которая охватила все слои общества к осени, как следствие катастрофического, непродуманного и неорганизованного отступления, отступления, проведенного Ставкой под знаком Ни шагу назад!.

Последний раз возможность победоносного окончания войны представилась нам в летнюю кампанию 1916 года. Победа вновь реяла над нашими знаменами. Надо было только протянуть к ней руку. Но Брусиловское наступление захлебнулось, не поддержанное своевременно Ставкой.

И за этой упущенной возможностью последовала другая: игнорирование выступления Румынии. Выступление это давало нам случай взять во фланг все неприятельское расположение крепким, исподволь подготовленным, ударом из Молдавии, ударом, которого так страшились Людендорф и Конрад. Но для генерала Алексеева не существовало обходных движений в стратегии, как не существовало вообще и Румынского фронта.

Один лишь Император Николай Александрович всю войну чувствовал стратегию. Он знал, что великодержавные интересы России не удовлетворит ни взятие какого-либо посада Дрыщува, ни удержание какой-нибудь высоты 661. Ключ к выигрышу войны находился на Босфоре. Государь настаивал на спасительной для России десантной операции, но, добровольно уступив свою власть над армией слепорожденным военачальникам, не был ими понят.

Все возможности были безвозвратно упущены, все сроки пропущены. И, вынеся свой приговор, история изумится не тому, что Россия не выдержала этой тяжелой войны, а тому, что русская армия могла целых три года воевать при таком руководстве!